Для жизни мне не хватало безграничной любви к Даше, я-то думал, что если прыгну вниз, она появиться и поднимет меня еще выше. Я так часто впадал в задумчивость, что Даша перестала меня понимать. Да я и сам себя плохо понимал. Как-то за завтраком я задумался над тем, что моя неуверенность − бич, переламывающий хребет жизни, как загнанной лошади. И чтобы понять причину неуверенности, не обязательно тасовать колоду дней и переживаний.
− Эй! – позвала меня Даша.
Я безмолвствовал.
− Эй!! – Даша уже злилась.
− Чего тебе?
− Ты меня не замечаешь!
− А ты замечаешь только то, что я тебя не замечаю!
Даша с силой хлопнула меня по голове маленьким кулачком.
− Мы так долго не протянем, − еле сдержавшись, сказал я, − не иначе, что в следующий раз я тебя отделаю.
− Это точно, − сказала она, − еще немного и кого-то из нас понесут вперед ногами.
В тот день, не выдержав ожидания, я бросил «Спасатель». Во мне созрело зерно бунтарства. Гайто Газданов, русский писатель первой волны эмиграции, писал о чисто славянской готовности в любое утро, в любой день и час своего существования отказаться от всего и всё начать снова, так, точно этому ничто не предшествовало − варварская свобода мышления, оскорбительная для европейца. Это не случайное и не временное, для многих русских людей это обычный вид душевной роскоши.
Момент такой душевной роскоши состоит из вероятной угрозы и благоприятной возможности. Может, я что-то и напутал, но в тот день мне грозило окончательно сойти с ума от безысходности нормальной жизни. За моей спиной появился Чучко и пыхтя трубкой спросил:
− Как двигается работа?
Я понял пора.
− Ни х*я она двигается. Когда ты заводишь со мной речь о работе, у меня такое ощущение, будто я в компании гномов и камикадзе, – встал я, – и вся эта работа заключается в том, чтобы утащить вместе с собой в преисподнюю как можно больше народу.
− Это ты серьезно?
− Ага.
− Еще что-нибудь добавишь?
− Нет, вот вроде бы и всё, − сказал я.
− Всё так всё, можешь через час зайти в бухгалтерию, тебе сделают расчёт.
Домой я пришел крайне возбужденный, мне казалось, я размахиваю семипудовым мечом.
− Малыш, я их сделал! – крикнул я с порога.
Даша удивленная выглянула из ванной:
− Что случилось?
− Я вылетел с работы по собственному желанию, мне больше не надо подлизывать задницы. После ухода Умнова это была уже не работа, а игра без правил.
− Так, подожди, − Даша присела на стул, – ты же говорил, у нас всё будет хорошо, и ты будешь держаться за эту работу.
−Я держался!
− Ты говорил, что любишь меня, но ты ничего не сделал, чтобы доказать свою любовь. Ты живешь, как хочется тебе, совершенно не думая, нравится ли это мне!
− Но, малыш…
− Почему я терплю всё это?! Я совершенно не знаю, чего ждать от тебя! Может, ты живешь со мной, потому что тебе так удобно? И как только появится что получше, ты сразу сбежишь!
− Что ты несешь?! Если ты так думаешь, я могу собрать манатки прямо сейчас!
− Давай!
Жизнь в дороге − слеза на реснице. Трамбуя рюкзак и глядя на мокрые красные глаза Даши, я сам хотел всплакнуть. Никто из нас не верил, что расставание может произойти.
Закон жизни – пока ты ей нужен, она твоя. Хочешь быть ей нужным? Отдайся жизни и не маши руками, полагая, что создаешь ветер. Чудесная и великолепная жизнь, полная счастья, света, уродства и мучений. Вдохновенно в ней я мог делать только три вещи: путешествовать, мечтать и любить. Таким я находил себя между бодрствованием и сном, между голодом и сытостью, между светом и тенью, жизнь для меня была именно в этих промежутках.
− Не плачь, малыш, − бодрился я. − Деды строили заборы, разводили кур и птиц, деды были инженерами своих задумчивых и гордых лиц. Это наш любимый Хармс. С нашими-то лицами что? Почему они такие кислые?
− Не уходи, – вдруг сказала Даша. – Если ты уйдешь, мы больше не встретимся.
Мы с ней всегда хотели быть двойной звездой, когда одна вращается вокруг другой. Мы расставались, а ведь ради одной такой встречи преодолеваются космические расстояния.
Мало кто знает, что наши солнце и планета мчатся в направлении созвездия Геркулеса. Можно глубоко наплевать на этот астрономический факт, но не знать того, что мир вертится только благодаря любви, это преступно.
Я обулся и вышел. Уходить я не хотел. Получилось, будто за меня это сделал кто-то. Этот кто-то привык, что я таскаюсь бог знает где, мучаюсь, страдаю и мечтаю, и в итоге разгораюсь невиданным божественным огнём, которые согревает только родившиеся новые миры где-то в созвездии Геркулеса.
Через неделю мы встретились. В последний раз. На Барских прудах во Фрязино было тепло и солнечно. Ветер лениво блуждал между деревьями. Листья тихо падали в траву, на воду и уплывали желтыми корабликами. Я млел от того, что в конце сентября выдался чудесный день, а вместе с ним и поездка на пикник за город с друзьями.
