Эстетика Другого полностью

Речь, конечно, идет не о том, что классическое искусство ничего не говорит о "безобразном", "мерзком" или "ужасном" (оно говорило и говорит обо всем этом), но законы искусства таковы, что общий эстетический эффект от него  (во всяком случае для искусства классического) должен быть (в традиции художественной классики) эмоционально и экзистенциально положительным, так что изображение "безобразного", "мерзкого", "ужасного" не было внутренним принципом построения художественного произведения как целого^[52]. "Безобразное", "мерзкое", "ужасное", "низменное" не есть то итоговое эстетическое переживание–событие, в котором результируется эстетический эффект от восприятия художественного произведения, но всегда – лишь момент в достижении чувства прекрасного или возвышенного как тех положительных эстетических чувств, которые снимают эмоциональное напряжение в жизнеутверждающем эффекте от художественного произведения в целом. Одним словом, художественный эффект как эффект, производимый общением с произведением искусства (во всяком случае, с искусством классическим), предполагает "катарсис", "очищение души", а катарсис возможен лишь тогда, когда мы имеем дело с эстетикой Другого как Бытия, то есть когда сущее эстетически–положительно преображено, а не обезображено Другим (как это случается в событии эстетической данности Другого как Небытия).

Катарсическая, положительная эстетика всегда удерживает и упрочивает дистанцию между созерцателем и вещью (вещь, запечатлевшая в себе Бытие, уже не просто вещь, а микрокосм, "мир"; вещь как точка пересечения материального и идеального, наглядного и ненаглядного), всегда утверждает человека как человека, а вещь как вещь и, именно благодаря этому, связывает, соединяет  "человека" и "мир" без взаимного растворения "я" – в вещи ("мире"), а вещи ("мира") – в "я". Так происходит потому, что "я" (человек, Присутствие) обнаруживает в себе "мир" (присутствие Другого как Бытия делает созерцаемую вещь "целым миром"), а "у–миро–творенная" вещь открывает–ся как "другое я", "друг", "ты"^[53]. Между мной и миром (вещью, вещами) устанавливаются отношения общения, со–бытия, которое можно определить как со–стояние онтологической равновесности. То, что принято называть "внешним миром", и то, что обычно именуют "внутренним миром", в рамках эстетического со–бытия оказываются началами как никогда самостоятельными, субстанциальными и в то же время со–единенными. И "я", и "вещь" – мы вместе со–стоим в Бытии, которое одновременно и разделяет нас и сближает. Опыт Другого как Бытия со–единяет через предельное уединение субъекта и объекта, "я" и "вещи". И "я", и "вещь" сохраняют себя как об–особленные существа, и в то же время "в Бытии" они оказываются соединенными в доведенной данностью Бытия до абсолютного предела раздельности двух субстанций. Со–бытие "я" и "вещи" потому и оказывается чем–то нераздельным и неслиянным, что Другое как Бытие присутствует (тогда, когда присутствует) и на стороне "я", и на стороне "вещи"^[54]. Опыт утверждающей Присутствие дистанции между эстетическим субъектом и эстетическим объектом позволяет – в границах положительной эстетики Другого – говорить об эстетическом созерцании.

В противоположность положительной эстетике отрицательная эстетика (эстетика отвержения) связана, напротив, со стиранием границы между мной и вещью (вещами), с ощущением угрозы моему "я", которое – в силовом поле отрицательного расположения – вот–вот будет поглощена разверзшейся предо мной темной бездной: я не только ощущаю угрозу своему существованию, я эстетически переживаю действие на меня, на воспринимаемые мной вещи Другого как Небытия. Эстетически явившееся Небытие может быть уподоблено такому физическому объекту как "черная дыра": Небытие незримо (видимы, ощутимы лишь вещи, которые, как сущие вещи, не есть небытие), но его приход, само его присутствие затягивает в свою одновременно пугающую, манящую и магически завораживающую "темноту" и вещи, и души.