Эта башня во мне полностью

Тайный ход, соединивший две крайности: со-здание Лицевого корпуса и главу исподнего клана, второго по силе в Москве.

Я попыталась обнять сестру, оттащить ее от трупа Матвея, но она зарычала, как дикая кошка, и продолжила бессмысленно расходовать силу, надеясь исцелить и вернуть любимого. Я уже не слышала музыки Гордона, лишь отзвук гуциня – последний удар, оборвавший исподнюю жизнь.

– Синг Шё, – прошептала я Обухову.

Данила покачал головой:

– Здесь убивали иначе. Почерк дракона в Доме Иллюзий был лаконичным и жестким. Он пытал лишь Петра Кондашова, остальных прикончил сравнительно чисто. Здесь же – будто метался зверь, раздирая людей, как ненужные письма. Прости мне сравнение, но так убивал один нелюдь в середине тридцатых годов. Тот же стиль, тот же кровавый след.

– Между прочим, тот нелюдь играл на рояле, – злым шепотом возразила я. – А здесь ни малейшего намека на клавиши.

– Между прочим, теперь он сменил инструмент!

Хотелось крикнуть, что Григ был со мной, доказательства – на лице и на теле, оставленные жестоким бичом сфокусированной музыкальной фразы. Но увы, я не могла поручиться за несколько часов после рассвета, когда Григорий покинул меня, взведенный до предела жаждой убийства.

Промелькнула мысль: неужели правда? Неужели он мог вступить в сговор с драконом? У Грига есть слабая точка: сестра. Если Синг Шё предложил лекарство…

Я вслушалась до боли в ушах, пытаясь уловить жужжание роя, треск электричества, хоть какой-то отзвук, говоривший об участии Грига в расправе. Но вместо этого зацепилась за прошлое, сдвигая стрелки часов. Некий реликтовый след, остаточные звуковые волны, застывшие в янтаре чужой магии.

Зависший в воздухе предсмертный крик…

– Уводи ребятишек и Клару. Уходите крышами, не возвращайтесь! Они убили Петра Кондашова, теперь наш черед, умоляю: беги…

– Нет, я тебя не оставлю! Почему манекены ему подчиняются?

– Они следуют за музыкой, Мишка, как за дудочкой крысолова. Кто-то нас предал, пустил на фабрику, он сумел понять суть технологии…

Новый голос, вкрадчивый, ненасытный, полный шепота ветра и бликов луны над бескрайней водной пустыней:

– Зачем тебе умирать, глава? Так нелепо и бессмысленно пошло? Выкупи жизнь семейства. Ты ведь жаждешь спасти глупых детишек, что надеются меня одолеть? Так молоды, глупы, беспечны. Мне не нужны их сердца. От вашего клана возьму только женщину, связанную преступной судьбой. Женщину с серебром в груди. Выдай проход, упрямец. И все, кто уцелел, продолжат дышать. За что ты бьешься, глава?

– Тебе не понять! – яростный рык. – Слово «любовь» недоступно дракону.

Последняя атака Матвея Гордона. Стон и хрипы из пробитой груди. Смех, словно плеск волны в океане:

– Не понять. Недоступно. Пускай. Но наш разговор не окончен. Посиди, упрямец, подумай. Послушай, как кричит наверху твой сын и молодые служители клана. Я хочу, чтоб последним чувством, что охватит твою безумную душу, был беспощадный холод от осознания, что ты их не спас…

Я заплакала, вцепившись в курсанта, в его свежее простое звучание, тщетно силясь изгнать из памяти тот самый, последний выдох Матвея.

«Мишка!» – звенело в ушах, прорывая все мыслимые барьеры.

– Наверху еще трупы, Даня. Там нужно искать Михаила.

Обухов чертыхнулся. С тоской посмотрел на лестницу.

– Господин инспектор, пойдете со мной. Аля останется с Дашей.

– Нет, – это вырвалось само собой, истерическим бесконтрольным воплем. – Я тоже пойду, вдруг что-то услышу. Пожалуйста, ну пожалуйста!

Что угодно, куда угодно, только не в этой зале, только не в компании безумной Пятой, обнимающей мертвое тело. Как-то действовать, не сидеть в ожидании, утопая в агонии Матвея Гордона.

Парни внимательно меня осмотрели. Юэ Лун сдался первым, протяжно вздохнул: