Живем мы в собственном двухэтажном доме возле Кольцевой дороги. Вместе с нами обитают пять собак: питбуль Банди, ротвейлер Снап, английский мопс Хуч, йоркширский терьер Жюли и пудель Черри. Начиналась коллекция псов с пита и ротвейлера. Их купили для охраны. Но, увы, ничего не вышло. И Банди, и Снап самозабвенные обжоры. Пасти страшных охранников вечно заняты какой-нибудь вкуснятиной. Поэтому любой, предлагающий лакомство, автоматически становится другом, а едят они все, особо не кривляясь: сыр, творог, яйца, печенье, суп, оладьи, чипсы, соленые огурцы и орехи. Человека, первый раз пришедшего в дом, псы встречают, отчаянно крутя хвостами и заглядывая в руки. Им и в голову не придет залаять или оскалить зубы.
Йоркширскую терьершу Жюли привезла с собой в дом няня Серафима Ивановна, нанятая для близнецов. Пуделиху Черри в пятимесячном возрасте оставил на недельку близкий приятель, уезжавший в командировку. С тех пор прошло пять Лет, а он так и не вспомнил про собачку. Хуч… Появление Хуча – особая история, о ней в другой раз.
– Мать, – засопел в ухо Аркадий, – ты что?
– Ничего, просто задумалась.
Кешка посмотрел на меня с жалостью. Потом вздохнул и пошел в процедурный кабинет. Через минуту выглянула медсестра. Очевидно, она не привыкла улыбаться, потому что губы растянула до ушей, но в глазах сохранила холод Арктики.
– Васильева! – крикнула девушка. Я поглядела на притихшую Катюшу.
– Пойдемте.
– Меня не звали, – вздохнула женщина.
– Ладно, пошли, сами же говорили, что входят по двое.
Мы вдвинулись в довольно большое помещение с огромными окнами. Посередине комнаты стояла ширма, делящая кабинет на две части. В первой находилась кушетка, на которую было велено ложиться Катюше. Во вторую проводили меня и усадили на стул. Медсестра погремела какими-то железками в лотке и недовольно пробормотала:
– Опять унесли.
Потом вздохнула и объявила:
– Вы тут подождите обе, я скоро.
Шаркая тапками, она вышла в коридор. Мы с Катюшей молчали: она на кушетке, я на стуле. Болтать не хотелось, да и ситуация не располагала. В дырочку между складными частями ширмы было хорошо видно Катю, ее бледное лицо и аккуратный кудрявый паричок.
Вдруг дверь распахнулась, в кабинет вошла другая медсестра. Высокого роста, лицо закрыто хирургической маской, довольно крупное тело затянуто в чуть тесноватый халат, на ногах не тапочки, а ботинки. В руках женщина держала большую бутылку. Не говоря ни слова, вошедшая вставила принесенный сосуд в штатив, ухватила Катю за руку и воткнула иголку.
Больная ойкнула и спросила:
– Вы новенькая? А где Гадя? Мне всегда она химию колет.
Медсестра молча наладила капельницу и почти убежала из кабинета. Что-то было в ней странное.
– Какие они здесь все нелюбезные! – крикнула я.
– Да уж, – согласилась Катенька, – лишнего слова не скажут, лают как собаки, а все потому, что мы бесплатные. Вот девица, например, что сейчас приходила, явно новенькая, а тоже злая.
– Почему думаете, что новенькая?
– Хожу сюда почти год, всех знаю, а эту первый раз вижу.
Она замолчала. Я огляделась по сторонам. Шкафчик с какими-то лекарствами, названий которых никогда не видела: циклофосфан, зофран, метод-рексат.
– Пункцию больно делать? – обратилась я снова к Катюше.
Та молчала. Я глянула в дырочку и обомлела: лицо женщины приобрело странный синеватый оттенок, на лбу блестели крупные капли пота. Рот судорожно подергивался.
Я выскочила из кабинета и бросилась к приветливой Аделаиде Петровне.
– Сейчас приду, – пообещала та.
Я понеслась назад. Катюше стало совсем плохо.
Наклонившись над ней, я услышала хриплый, прерывистый шепот:
– Сумка, возьми, отдай, Виолетта, страшная, страшная, отдай…
Женщина захрипела, изо рта потекла пена. Вошедшая Аделаида Петровна моментально выдернула капельницу и принялась делать искусственное дыхание. Откуда ни возьмись принеслась куча народа. В несчастную Катюшу втыкали шприцы, громыхали какие-то аппараты. Потом ворвались двое мужчин с чем-то похожим на утюги, стали прикладывать к голой груди бедняжки и кричать: "Разряд!" Тело подпрыгивало на кушетке, но на мониторе по-прежнему ползла прямая линия. Тут медики заметили меня и незамедлительно выгнали в коридор.
Я села возле кабинета, крепко сжимая две сумочки – свою и Катюшину. Примерно через полчаса появились санитары с носилками, на которых лежало тело, с головой закрытое простыней. Аделаида Петровна высунулась в дверь и поманила меня пальцем. Как агнец на заклание, вошла я снова в уже знакомую процедурную. На кушетке валялись грязные, скомканные простыни, стоял ужасный запах. Медсестра Галя рыдала у окна, судорожно повторяя:
– Не ставила капельницу, ей-богу, не ставила. Пошла в аптеку…
– Прекрати, – оборвала стенание врач, – что, по-твоему, больная сама себе инъекцию ввела?
И как можно перепутать бутылки? Что ты ей впустила, ну!
Бедная Галя затряслась как осиновый лист и зарыдала пуще. Я решила вмешаться.
– Это не Галя делала укол! Аделаида Петровна уставилась на меня во все глаза.
– А кто? Святой дух?
