Мы вошли в антропоцен с мозгом, сформированным эволюцией для выживания в предыдущую геологическую эпоху – голоцен, когда сигналами опасности были рычание и топот в кустах. Отсюда наша врожденная неприязнь к паукам и змеям: наша нейронная сторожевая система все еще настроена на эти устаревшие признаки опасности.
Зато у нас очень плохо обстоит дело с распознаванием современных угроз – у нас нет нейрорегистратора для опасностей эпохи антропоцена, которые слишком велики или слишком малы для наших органов чувств. Например, мы не обращаем внимания на то, что в наших телах накапливаются ядовитые промышленные химикаты.
Конечно, мы можем оценить накопление СО2 в атмосфере или измерить уровень бутилоксианизола в крови. Но для подавляющего большинства людей эти величины не имеют эмоциональной значимости. Миндалина нашего мозжечка на них не реагирует.
Поиск способов борьбы с антропоценовым эффектом должен быть приоритетным в науке и политике. Разумеется, все научные области признают наличие данной проблемы, но ни одна из них не занимается ее корнем – человеческим поведением. Самая многообещающая в этом плане наука меньше всего интересуется антропоценовым мышлением.
Ключевые области для решения проблемы включают экономику, нейробиологию, социопсихологию и когнитивные науки, а также различные их сочетания. Уделив внимание теории и практике антропоцена, эти науки могут помочь нашему виду выжить. Но сначала им нужно заняться вопросами, которые до сих пор лежали вне их интересов.
Например, когда нейроэкономика наконец займется исправлением нашего безразличия к новостям о разрушении планеты, не говоря уже о коррекции нашего слепого пятна, касающегося современных угроз? Может быть, когнитивная нейробиология когда-нибудь предложит решение, которое изменит наше упорное продвижение в сторону самоуничтожения? Могут ли компьютерные, поведенческие или биологические науки придумать какой-нибудь способ изменить курс, по которому мы движемся?
Термин «антропоцен» ввел десять лет назад голландский метеоролог Пауль Крутцен – лауреат Нобелевской премии, получивший ее за изучение озонового слоя. Этим термином все еще редко пользуются в научных кругах (кроме геологии и экологии), не говоря уже о широкой общественности. Запрос в
АЛАН АНДЕРСОН
Старший консультант, бывший главный и ответственный редактор журнала
Наш вид вполне можно переименовать в
Такое поведение касается не только изменений климата. Потребовалась катастрофа «Титаника», чтобы обеспечить пассажирские корабли достаточным количеством спасательных шлюпок, катастрофа танкера «Амоко Кадис», чтобы ввести международные правила по борьбе с загрязнением морской воды, и крушение танкера «Эксон Вальдез», чтобы нефтеналивные суда стали двухкорпусными. То же самое наблюдается и в нефтяной промышленности: когда в 2010 году случился разлив нефти в Мексиканском заливе, наш жизненный принцип «сначала авария, потом законы» получил окончательное подтверждение.
В истории человечества можно найти миллионы подобных историй. Множество мощных, казавшихся вечными корпораций исчезли без всяких особых кризисов. Просто медленные, постепенные изменения ведут к привыканию, а не к жажде деятельности. Сегодня в пригородах Британии вы услышите лишь малую долю птиц, вдохновлявших викторианских поэтов, но мы просто неспособны ощутить эту потерю. Нас тревожит лишь актуальный кризис.
