Воцарилась полная тишина. Смолкли птичьи трели, листья на деревьях замерли, рябь на воде застыла. Весь мир исчез, осталось только два человека и вопрос.
Наконец Франкёр вздохнул:
– Надеюсь, я ошибся.
Он направился назад к монастырю, взял металлическую колотушку и ударил в дверь.
Дверь открылась.
Но Бовуар не видел Франкёра. Он стоял спиной к монастырю Сен-Жильбер-антр-ле-Лу и смотрел туда, где могло быть замершее озеро, если бы оно не исчезло в тумане.
Мир Жана Ги Бовуара перевернулся с ног на голову. Собрались тучи, небо посерело. Боль в недоступных глубинах его существа – вот единственное, что оставалось знакомым.
– Почему вы спрятали орудие убийства? – спросил Гамаш. – И почему не сообщили нам о последних словах приора?
Брат Симон опустил глаза в пол, потом поднял их:
– Думаю, вы догадываетесь.
– Догадываться я могу всегда, mon frère, – сказал старший инспектор. – Но от вас мне нужна правда.
Гамаш осмотрелся. Они вернулись в уединение кабинета настоятеля. Слабое солнце больше не освещало комнату, а секретарь настолько погрузился в себя, что даже не включил свет, не заметил такой необходимости.
– Мы можем поговорить в саду? – спросил Гамаш.
Брат Симон кивнул в ответ.
Казалось, у него иссяк запас слов – словно ему выделили определенное количество и он выговорил их все.
Но теперь ему надо было отчитаться за свои деяния.
Они вдвоем прошли через открытый книжный шкаф, заполненный томами раннехристианских мистиков вроде Юлианы Норвичской и Хильдегарды Бингенской, трудами других выдающихся умов христианства – от Эразма до Льюиса Стейплса. Заполненный молитвенниками и книгами благочестивых размышлений. Книгами о духовной жизни. О жизни праведного католика.
Они сдвинули в сторону мир слов и вышли в мир бытия.
Низкие тучи окутали холмы за стеной. На деревьях и между ними висел туман, перекрасивший в серый цвет мир, еще сегодня утром сверкавший всеми цветами радуги.
Но красота мира не уменьшилась, напротив, она приобрела известную степень мягкости, утонченности, уюта и интимности.
Старший инспектор держал в руке завернутую в полотенце колотушку, которая, как волшебная палочка, превратила живого приора в мертвеца.
Брат Симон остановился посреди сада под громадным, почти голым кленом.
– Почему вы не сообщили нам о том, что сказал приор перед смертью? – спросил Гамаш.
– Потому что последнее свое слово он произнес в форме исповеди. А исповедь – мое призвание, не ваше. Я чувствовал моральное обязательство.
– У вас удобная мораль, mon frère. Она, видимо, допускает ложь.
Эти слова заставили брата Симона замереть, и он опять погрузился в молчание.
А еще, подумал Гамаш, у него удобный обет молчания.
– Почему вы не сообщили нам, что приор перед смертью произнес «гомо»?
– Потому что знал: вы его неправильно истолкуете.
– Потому что мы глупы, хотите вы сказать? Не примем во внимание детали, очевидные для монаха? Почему вы спрятали орудие убийства?
– Я его не прятал. Оно оставалось на виду.
– Хватит! – резко сказал Гамаш. – Я понимаю, вы испуганы. Вы загнаны в угол. Прекратите играть в эти игры, расскажите мне правду, и поставим точку. Имейте же благородство и мужество! И доверьтесь нам. Мы вовсе не так глупы, как вы думаете.
– Désolé. – Монах тяжело вздохнул. – Я страстно пытался убедить себя, что делаю благое дело, и почти забыл, насколько оно не благое. Я должен был вам сказать. Да простит меня Господь за то, что я унес колотушку.
– Но почему вы ее унесли?
Брат Симон уставился на Гамаша.
– Вы кого-то подозреваете? – спросил старший инспектор, не сводя глаз с монаха.
Монах смотрел на него умоляющим взглядом. Отчаянная мольба прекратить допрос. Перестать мучить его.
Но они оба знали, что это невозможно. Их разговор стал неизбежен с момента нанесения удара, с момента, когда брат Симон услышал последнее слово умирающего, а потом унес орудие убийства. Он знал, что так или иначе ему придется ответить за свои поступки.
– Как вы думаете, кто убийца? – спросил Гамаш.
– Не могу вам сказать. Не могу произнести такие слова.
И, судя по его виду, он и в самом деле физически не мог их произнести.
– Мы останемся здесь на целую вечность, mon frère, – сказал Гамаш. – Пока вы их не произнесете. И тогда мы оба будем свободны.
– Но не…
– Но не человек, которого вы подозреваете? – Гамаш смягчил голос и взгляд. – Вы думаете, я не знаю?
– Тогда зачем вынуждать меня? – спросил монах со слезами в голосе.
– Затем, что вы должны исполнить свой долг. Это ваш груз, не мой. – Гамаш с сочувствием посмотрел на монаха, как брат на брата. – Поверьте, у меня есть свой.
Симон помолчал в нерешительности.
– Oui. C’est la vérité[57]. – Он перевел дыхание. – Я не сказал вам, что приор произнес перед смертью «гомо», и спрятал орудие убийства, потому что опасался, что виноват настоятель. Я думал, что брата Матье убил отец Филипп.
– Спасибо, – сказал Гамаш. – Вы до сих пор так думаете?
– Я не знаю, что думать. Не знаю, что еще мне думать.
