– Если точка так важна, то почему ее нет во всех книгах песнопений? – спросил старший инспектор.
– Хороший вопрос, – признал брат Себастьян. – Мы думаем, – он взвесил книгу в руках, – что ее написали монахи-музыканты, но потом с нее были сделаны копии. Писцами. Грамотеями, не понимавшими важности точки. Вероятно, они решили, что это марашка, ошибка.
Столетия поисков, почти священная война, поколения монахов, всю жизнь искавших книгу. А все из-за отсутствующей точки и писцов, принявших ее за марашку.
– На пергаменте, обнаруженном на теле приора, точка есть, – сказал Гамаш.
Брат Себастьян с интересом посмотрел на Гамаша:
– Вы заметили?
– Я заметил только потому, что вы закрыли ее пальцем, словно пытались спрятать.
– Я и пытался, – признал монах. – Боялся, что кто-то еще поймет ее смысл. Тот, кто написал эту музыкальную зарисовку, знал о первой книге песнопений. И он написал еще одно песнопение в том же стиле. Включая и точку.
– Но круг людей, которые знают о точке, довольно широк, – сказал Гамаш. – Все гильбертинцы знают о книге. Они копируют оттуда песнопения. Им наверняка известно про точку и про то, что она означает.
– Но знают ли они, какой ценной делает точка эту книгу? – спросил доминиканец. – Да что говорить, у нее нет цены. Она бесценна.
Люк отрицательно покачал головой:
– Вероятно, знал только брат Матье, но ему было все равно. Единственной ценностью для него была музыка, и ничто другое.
– Вы тоже знали, – заметил Гамаш.
– О точке знал, да. Но не о том, что книга бесценна, – сказал брат Люк.
Гамаш спросил себя, не появился ли у него наконец мотив. Может быть, кто-то из монахов понял, что эта затрепанная книга стоит целое состояние? Что сокровище в этих стенах вовсе не спрятано, а хранится открыто в виде песнопений?
А если приора убили потому, что он стоял между этим монахом и обогащением?
Гамаш снова обратился к доминиканцу:
– И поэтому вы здесь? Не из-за потерявшихся братьев, а из-за потерявшейся книги? Их выдала не картинка на обложке компакт-диска, а сама музыка.
Истина стала ясна. Доминиканец приехал сюда за невмами. Сотни лет церковь искала точку отсчета. Принадлежащая гильбертинцам запись григорианских песнопений нечаянно дала ее.
Брат Себастьян обдумал ответ и наконец кивнул:
– Когда святой отец услышал запись, он сразу же понял, что эти песнопения такие же, какие поются в монастырях по всей земле. Вот только в дополнение ко всему они еще и божественны.
– Священны, – согласился брат Люк.
Оба монаха напряженно смотрели на Гамаша. Было что-то пугающее в фанатической приверженности такого уровня. Приверженности к единственной точке.
В начале.
Прекрасная тайна. Наконец разгаданная.
После завтрака Гамаш подошел к настоятелю. Он хотел поговорить не о книге песнопений и о ее цене – эту тему он решил пока не затрагивать, – а кое о чем другом, имеющем неизмеримую ценность для самого старшего инспектора.
– Вы связались с лодочником?
Настоятель кивнул:
– После нескольких попыток брат Симон смог соединиться. Лодочник ждет, когда туман рассеется, но он настроен оптимистически и рассчитывает быть здесь к полудню. Не беспокойтесь, – сказал отец Филипп, снова правильно истолковав крохотные морщинки на лице Гамаша. – Он не подведет.
– Merci, mon père.
Когда настоятель и другие ушли готовиться к следующей службе, Гамаш посмотрел на часы. Двадцать минут восьмого. Еще пять часов. Да, лодочник приплывет, но что он увидит, причалив к пристани?
Жан Ги не появился на завтраке. Гамаш прошел по тихой церкви к дальней двери. Несколько монахов кивнули ему в коридоре, они выходили из своих келий, направляясь на следующую службу.
Старший инспектор заглянул в кабинет приора, но никого там не увидел. Потом он постучал в дверь к Бовуару и вошел, не дожидаясь ответа.
Жан Ги лежал на кровати. В той же одежде, что и предыдущим вечером. Небритый, растрепанный, с мутными глазами. Он приподнялся на локте:
– Который час?
– Почти половина восьмого. Что случилось, Жан Ги?
Гамаш наклонился над кроватью, и Бовуар попытался подняться:
– Я просто устал.
– Нет, здесь что-то еще. – Он внимательно посмотрел на своего молодого заместителя, которого так хорошо знал. – Ты не принял чего-нибудь?
– Вы шутите? Я чист и трезв. Сколько раз нужно доказывать? – отрезал Бовуар.
– Не лги мне.
– Я не лгу.
Они уставились друг на друга. «Пять часов, – подумал Гамаш. – Всего пять часов. Мы можем успеть». Он оглядел маленькую комнату, но здесь все оставалось на месте.
– Оденься, пожалуйста, и будь со мной к следующей службе в Благодатной церкви.
– Зачем?
Гамаш замер.
– Затем, что я тебя попросил.
Возникла пауза.
Наконец Бовуар уступил:
– Отлично.
Гамаш вышел, и несколько минут спустя Бовуар, быстро приняв душ, присоединился к нему в Благодатной церкви. Пришел в тот самый момент, когда начались песнопения. Он опустился на скамью рядом с Гамашем, но ничего не сказал. Его разбирала злость: им тут помыкают, вопросы задают. Сомневаются в нем.
Пение, как и всегда, началось где-то в другом месте. Отдаленное, но идеальное начало. Потом оно приблизилось. Бовуар закрыл глаза.
