– За свою гомосексуальность? Мне показалось, вы сейчас говорили, что он, вероятно, не был гомосексуалом.
– Мне больше ничто не приходит в голову. Отношения могли быть платоническими, но он мог желать большего. Он знал о своих желаниях. И Господь знал.
– И Господь мог покарать его за это? – спросил Гамаш.
– За то, что он гей? Может быть, и нет. За нарушение обета безбрачия – вероятно, да. Такие вещи нуждаются в исповедании.
– И для исповедания достаточно сказать «гомо»?
Гамашу слова монаха показались неубедительными. Впрочем, когда человек умирает, разум играет очень малую роль. Или не играет вообще никакой. Когда приближается конец и остается место только для одного слова, каким оно будет?
Старший инспектор точно знал, какими будут его последние слова. И какие он произносил, когда думал, что умирает; он повторял два слова, повторял их опять и опять, пока не потерял сознания.
«Рейн-Мари».
Ему бы никогда не пришло в голову сказать «гетеро». Правда, любовь Гамаша не отягощала его чувством вины. В отличие, вероятно, от приора.
– У вас есть его личное дело? Не могли бы вы показать его мне? – спросил Гамаш.
– Нет.
– «Нет» в смысле не хотите показывать или такого дела вообще нет?
– У нас нет никаких личных дел.
Заметив, что старший инспектор удивлен, брат Симон объяснил:
– Прежде чем мы принимаем монашеский обет, нас самым тщательным образом проверяют. И в нашем первом монастыре должно оставаться личное дело. Но у отца Филиппа здесь, в Сен-Жильбере, никаких дел нет.
– Почему?
– Потому что они никому не нужны. Мы вроде французского Иностранного легиона. Мы порываем с прошлым.
Гамаш уставился на монаха. Неужели он настолько наивен?
– Оттого что вы хотите порвать с прошлым, оно не остается за дверями, – заметил старший инспектор. – Оно умеет проникать через трещинки.
– Если оно приходит за нами сюда, значит на то есть воля Божья, – сказал брат Симон.
Гамаш подумал, что если следовать такой логике, то и смерть приора произошла по воле Бога. Стала следствием Его замысла. Руки Бога явно переполнены гильбертинцами. Целый Иностранный легион монахов. Логично. Отступать некуда. Нет прошлого, к которому можно вернуться. За стенами нет ничего, кроме лесной чащи.
– Кстати, если уж мы заговорили о трещинках. Вы знаете о проблемах с фундаментом? – спросил Гамаш.
– С каким фундаментом?
– Фундаментом монастыря.
Брат Симон посмотрел на него смущенно:
– Поговорите лучше с братом Раймоном. Только выделите полдня и будьте готовы к тому, что обогатитесь знаниями о нашей канализационной системе, а это, вероятно, будет вредно для вашего здоровья.
– Значит, настоятель ничего не говорил о состоянии фундамента? И приор тоже?
На этот раз брат Симон понял:
– У нас какие-то проблемы с фундаментом?
– Я спрашивал, слышали ли вы что-нибудь о проблемах с фундаментом.
– Нет, не слышал. А должен был?
Значит, как и подозревал Гамаш, настоятель придерживал эту информацию. О том, что Сен-Жильбер разрушается, о том, что ему осталось максимум лет десять, знали только настоятель и брат Раймон.
Может быть, знал и приор. Может быть, брат Раймон в отчаянии сообщил ему. Если так, то приор умер, не успев ни с кем поделиться тревожной новостью. Может быть, это и есть мотив? Заткнуть приору рот?
«Неужели никто не избавит меня от этого мятежного попа?»
– Вы поняли, что приора убили?
Брат Симон кивнул.
– Когда вы догадались?
– Когда увидел его голову. И…
Монах замолчал. Гамаш не издал ни звука. Ждал.
– …потом я увидел что-то на клумбе. Что-то, чего там быть не должно.
Гамаш затаил дыхание. Оба застыли, словно в немой сцене, замерли во времени. Гамаш ждал. И ждал. Дышал неглубоко, тихо, боясь потревожить даже воздух.
– Знаете, это был не камень.
– Я знаю, – сказал старший инспектор. – И что вы сделали?
Он чуть не закрыл глаза, обращая в прошлое свои мольбы: пусть брат Симон не возьмет орудие убийства и не перебросит его через стену, чтобы оно исчезло в большом мире.
Брат Симон встал, открыл главную дверь в кабинет настоятеля и шагнул в коридор. Гамаш последовал за ним, предполагая, что монах ведет его к тайнику.
Но брат Симон остановился на пороге, поднял орудие убийства и подал его Гамашу. Это была старая чугунная колотушка, которой монахи сотни лет стучались в двери личных покоев настоятеля.
А вчера этой колотушкой воспользовались, чтобы размозжить голову приору монастыря Сен-Жильбер-антр-ле-Лу.
Жан Ги Бовуар шел по коридорам монастыря. Искал кого-то.
Монахи, попадавшиеся на его пути, останавливались, чтобы приветствовать его привычным поклоном. Но стоило ему приблизиться, как они отступали. Отходили в сторону.
И облегченно вздыхали, когда он проходил мимо.
Жан Ги Бовуар обошел коридоры монастыря. Он осмотрел огород. Скотный двор с пасущимися козами и курами породы шантеклер.
Он заглянул в подвал, где голос невидимого брата Раймона разносился по длинным, прохладным коридорам. Слова звучали неразборчиво, а голос, хотя и оставался прекрасным, воспевал не Божественное, а скорее бренди и бенедиктин.
