Утром белые откатили обратно в Муром, а я заявила папе, что в зубной кабинет больше не войду. И вообще с медициной покончено и белый халат мне противопоказан. Все. Пошла в завком и стала осваивать машинопись. Вскоре я уже печатала довольно быстро, меня даже засекретили. И вот через несколько месяцев меня вызвали в завком. За столом сидели четыре человека - троих я знала. Начали меня отчитывать: как я могла так поступить, а еще комсомолка, как не стыдно!.. Я ничего не понимала. Может, не ту бумагу в корзину бросила? Или сболтнула что лишнее. Чуть не заплакала. И вдруг поднимается незнакомец и говорит: "Ну хватит пугать девочку". Берет меня за талию, поднимает и целует в щеку крепко-крепко. "Не узнаешь? - спрашивает.Помнишь, как ты мне зуб вырвала? Это же ты выиграла то самое сражение под Муромом! У меня была такая дикая зубная боль, что я даже не мог подавать команды!" Оказывается, это был тот самый человек в кожанке, командир. Вот так они меня разыграли. По-дурацки.
- Могли бы и медаль дать... А как, кстати, развивалась ваша творческая деятельность?
- Замечательно. И голод, и разруху скрашивали вечера самодеятельности, в которых я всегда участвовала. В бараке часто устраивались вечера танцев под струнный оркестр. В то время у нас на верфи работали пленные австрийские офицеры, и у меня был чудный партнер по танцам, который никому меня не уступал. Этот австриец сам прекрасно вальсировал, а про меня говорил, что я умею танцевать, не касаясь пола.
У разъезда Навашино была одноколейка, по которой с удовольствием гуляла молодежь. Чаще других по ней прогуливался со своей сестрой паренек Ваня Козловский. Они пели дуэтом "Вечерний звон", "Мне все равно, любить или нет", украинские песни. Однажды мы с моим молодым человеком Сережей оказались позади них и стали подпевать. У Вани был тенор, у его сестры меццо-сопрано, у меня - лирическое сопрано, а у Сережи - баритон. И вот мы вчетвером стали каждый вечер прогуливаться и петь. Вокруг нас собирались местные жители и с удовольствием слушали. А потом Козловские куда-то уехали, и лишь через несколько лет, уже в Москве, я услышала голос замечательного тенора Ивана Семеновича Козловского.
- А потом вы с ним встретились в фильме "И жизнь, и слезы, и любовь"...
- И даже не поговорили.
- Почему?
- Я так и не поняла, узнал он меня или нет. А может, не хотел узнавать - не знаю. Когда режиссер Николай Губенко предложил, чтобы все актеры спели с ним "Ревет та стогне Днипр широкий", Козловский задержал взгляд лишь на мне и долго-долго смотрел в мои глаза, как бы спрашивая: "Кто ты?" Но я почему-то ему не напомнила. Очевидно, чувствовала к нему антипатию: уж очень он был важен и недоступен.
- Капитолина Ивановна, а как сложилась судьба ваших родных?
- Старший брат Виктор еще до революции уехал учиться в Москву на врача. Александр закончил Юнкерский военный корпус и, будучи белым офицером, был расстрелян без суда и следствия на перроне Ярославского вокзала. Он со своей гордостью и безрассудством ни от кого не прятался, вот и попал в руки своих классовых врагов. Клавдия, выйдя замуж, уехала в Ростов-на-Дону. Когда мы еще жили в Навашине, папу вызвали в другую губернию, где вспыхнула какая-то эпидемия. Там он и умер. И в 21-м году мы с мамой уехали к дяде под Ярославль. Хутор находился в лесу в трех верстах от ближайшей деревни. Там я с удовольствием работала в поле вместе с дядей и его семьей. Научилась и жать, и косить, и запрягать лошадей, и доить коров. Мамочка вместе с тетей шила платья деревенским красавицам. Никакая междоусобная война не коснулась этого местечка. Крестьяне дядю очень любили.
- А замуж вы не торопились? Ухажеры у вас были?
