"...В СССР, как и во всем цивилизованном мире,- писал Марк Анатольевич,- не принято разглашать на доске приказов или, того хуже, в прессе медицинский диагноз без согласия больного или его близких. Действительно, Татьяна Ивановна не первый год страдает тяжелым заболеванием, которое, однако, с трудом, но поддается лечению. Общественный попечительский совет, избранный нашим профсоюзным комитетом, оказывает ей моральную и материальную поддержку, следит вместе с дирекцией за ее самочувствием, тем не менее в последнее время опытные врачи заметили, что обходиться одной только амбулаторной медицинской помощью становится уже опасно, именно поэтому было принято решение о ее госпитализации..."
Насчет опытных врачей Захаров слукавил. Близкие подруги Татьяны Ивановны не раз с негодованием рассказывали о событиях тех дней. Тот пресловутый попечительский совет, упомянутый режиссером, приставил к старой актрисе домработницу (конечно не со стороны) с правом наследства квартиры. Пельтцер невзлюбила ее, причем не без взаимности. Они доводили друг друга до бешенства, и однажды домработница вызвала "скорую помощь", которая и отвезла народную артистку в "психушку".
"Нам кажется,- продолжал в своем письме Захаров,- что, несмотря на недавний печальный исторический период в советской психиатрии, распространять сегодня саркастически пренебрежительное отношение на такое понятие, как "палата душевнобольных", что сделал автор, все-таки не стоило бы, и тем более описывать тяжкие недуги некоторых больных..." В заключение Марк Анатольевич пожелал "неопытному журналисту передовицы" дожить до 88 лет и не стыдиться обратиться к психиатру. Все. Ни опровержений, ни оправданий не последовало. Да и что оправдываться, когда все поняли проглядели! Захаров писал от имени Ленкома, в то время как сами рядовые ленкомовцы первыми забили в колокол о беде. И в больницу к Пельтцер первыми примчались друзья из Сатиры - Ольга Аросева и директор театра Мамед Агаев. В своей книге Ольга Александровна описывает их свидание так: "...Прощаясь, Татьяна прижалась ко мне совсем беспомощно и шепнула: "Ольга, забери меня отсюда!" Мы все, директор театра, она и я, в голос зарыдали - так невыносимо было уходить..." Через несколько дней старую актрису перевезли в другую, более престижную больницу, хотя в своем обращении к газете Марк Захаров говорил о целенаправленной госпитализации в "замечательную клинику Ганнушкина".
Понятное дело, за всеми не уследишь, и обвинять того же Захарова в пренебрежительном отношении к ветеранам театра нелепо. Но прецедент повторился через год. Татьяна Ивановна вновь оказалась в психушке. Там, предоставленная самой себе, неуемная и непоседливая, она упала и сломала шейку бедра.
Для 88-летнего человека исход мог быть только один...
Последние годы Татьяна Пельтцер оставалась глубоко несчастным человеком. У нее уже никого не было. На руках умер отец, на руках умерла мать Елизавета Сергеевна, с которой Иван Романович разошелся давным-давно, на руках умер брат Шуреночек, которого жена бросила после того, как он стал безногим инвалидом. Она дарила всем любовь и ласку, а под конец осталась одна. Теряя память, Татьяна Ивановна забывала имена даже самых близких подруг. Она гладила по щеке Валентину Токарскую и плакала, что не могла назвать ее Валей.
Для ведущей актрисы такое заболевание становилось настоящей трагедией. В целом здоровый человек, она продолжала курить, пить крепчайший кофе и все время бегать-бегать-бегать. Она же никогда не ходила пешком! А уж каким крепким был у нее сон - Токарская рассказывала, как однажды в гостинице к ним в открытое окно вошел голубь и сел на голову спящей Татьяны Ивановны. Она даже не пошевелилась! В "Поминальной молитве" Пельтцер уже выводили просто так, почти без слов. Лишь бы зрители лицезрели свою любимую актрису. Ей и не надо было ничего говорить - мы видели ее глаза, ее действия и понимали все, что она хотела нам сказать. Общение с великим искусством продолжалось... Пока его не прервали человеческое безразличие и халатность.
О Пельтцер часто говорили как о бессребренице, о надежном и добром человеке. По первому зову она неслась в любые инстанции, входила в любые кабинеты и добивалась помощи даже для совершенно незнакомых людей. А в бытность депутатом Моссовета и райсовета скольким людям выбила она квартиры и телефоны! К ней шли и днем и ночью. Теперь Москва прощалась с великой актрисой весьма скромно. Оба ее театра были на гастролях, народу собралось немного. Какая-то представительница "Мосфильма" пролепетала что-то о том, как женщина, продавец цветов, отдала ей бесплатно два букета, узнав, кому эти цветы предназначены. Зрители ее любили всегда, со "Свадьбы с приданым". И будут любить всегда. За "Ивана Бровкина", за "Желтого чемоданчика", за "Проснись и пой!" и "Фигаро" - за все, что сделала она и в искусстве, и в жизни.
Читаю у Марты Линецкой:
"...1974 год. Татьяна Ивановна вернулась из гастрольной поездки в Болгарию. Вечером - спектакль "Интервенция". Гримируется, одевается, вокруг суетятся девушки-костюмерши.
