- Это было в Ялте, где я снимал фильм "Спасите утопающего". Однажды после работы мы с ним пошли поужинать в ресторан. Конечно, нашелся столик, конечно, официанты первыми попросили автограф, конечно, все в ресторане узнали его, откровенно разглядывали и улыбались. И, конечно же, потянулись к нему за автографами. Кто с чем - клочком мятой бумаги, счетом, салфеткой... Алексей Макарович все так же смущенно раздавал автографы, забыв об ужине. Я пытался урезонить поклонников: "Будьте милосердны, дайте человеку спокойно поесть!" Но все продолжалось по-прежнему...
После ужина мы сидели на скамейке, слушали море, он рассказывал о своих творческих скитаниях, а я возьми и скажи: "Алексей Макарович, ну дайте вы понять своим поклонникам, что это не совсем прилично - подходить за автографами с этими мятыми бумажками. Хоть раз откажите!" Он ушел в себя, замолчал, стал очень серьезен. И через долгую паузу сказал: "Паша, вы понимаете, это пришло ко мне так поздно... И надолго ли?"
Теперь мы понимаем, что надолго. Ведь смешить Алексей Смирнов продолжает и поныне. Он клоун органический, как будто вошел в экран прямо из жизни. Сегодня в телевизоре кривляются, почему-то приняв кривляние в комедии за хороший тон - то, что свойственно массовому американскому кино. У нас никогда кривляние не считалось комедией - в этом смысле фигура Смирнова крайне выросла. У него еще и от природы были данные на это. Он был настоящим киноклоуном - клоуном в искусстве движущейся фотографии.
Но сам Алексей Макарович чувствовал, что ему становится тесно в рамках одного амплуа. Он хотел (и мог!) играть роли драматические. У него был для этого и талант, и жизненный опыт. Иногда артисту это удавалось. Например, такие роли он сыграл в фильмах "Житие и вознесение Юрася Братчика" и "Разведчики". Но если последняя лента стала откровенной неудачей, то у первой судьба сложилась еще печальнее - когда фильм был готов, начальство забило тревогу об идеологической диверсии. Решили, что в основе сюжета история о пришествии Христа. На самом деле блистательный белорусский писатель Владимир Короткевич посвятил свой роман блуждающим средневековым актерам, к которым от безысходности прибивались бедняки и бомжи. Далее сюжет восходил к трагической ноте: герои гибли от рук взбесившейся толпы, причем единственным человеком, не предавшим своего Учителя, оставался так называемый Иуда. Но "цензоры" заговорили о неприятностях с Ватиканом и вызвали консультантов из Москвы. В результате фильм был изуродован, отвратительно переозвучен и превращен в низкопробный вестерн. Начальство поздравило всех с завершением работы, заплатило актерам по второй категории и положило злополучный фильм на полку.
Позже выяснилось, что картина "Житие и вознесение Юрася Братчика" была куплена Ватиканом, где регулярно идет и поныне.
И все же Алексей Макарович сыграл роль, о которой мечтал. Одной из лучших работ Смирнова в кино стал образ механика Макарыча в картине Леонида Быкова "В бой идут одни старики". При всех прекрасно сыгранных ролях эта была наиболее точна по отношению к нему самому. И Быков это чувствовал. Он подружился с Алексеем Макаровичем на съемках комедии "Зайчик" - своего режиссерского дебюта. Потом они вместе снимались в "Разведчиках", и там-то Леонид Федорович задумался об актерском феномене Смирнова. Спустя несколько лет, работая над сценарием "Стариков", он назвал добродушного толстяка-механика Макарычем и пригласил на эту роль именно его. И сюда Алексей Смирнов вложил, наконец, всю свою душу, богатую чувствами, эмоциями, тоскующую по любви. Весь свой жизненный опыт и природный талант использовал по назначению.
Больше ничего подобного никто ему не предлагал.
Ролан Быков:
- Он закончил довольно горько, одиноко. Семьи Лешенька так и не создал - женщины были к нему несправедливы. Мечты об отцовстве так и не реализовал, а детей любил безумно. В перерывах между съемками его можно было найти только в окружении ребятишек, которые липли к нему, как к Деду Морозу, а он с огромной радостью, самозабвенно вырезал для них деревянные фигурки... Больной человек, весь растративший себя на то кино, которое могло его принять. Сколько радости он оставил в этих лентах людям! Совсем не был избалован статьями, исследованиями его творчества - а напрасно. Напрасно, потому что маски, такие маски, как его или Крамарова, надо понять. Тогда, в 60-е годы, вошла в моду философская клоунада, появился Леонид Енгибаров. И Лешенька занял свое уникальное место, что, к сожалению, не все понимали. С ним появилась возможность театрализации кино. Я не преувеличиваю значение его творчества, потому что приуменьшать его вклад очень самонадеянно и глупо, это все равно что с презрением относиться к реке, уважая только океан. Это довольно чистая река. Он типичный пример Лицедея. Место, которое он занял, было вакантно до него и остается таковым поныне.
