– Почему же? Многие об этом знают. Но людям говорят, что все в порядке, – и они верят.
– Я тебе не верю, – возразил я. – Если бы это было действительно так опасно, наверняка кто-нибудь что-нибудь сделал бы, я уверен.
– Все происходит совсем не так, как ты думаешь. Миром движут деньги. Если бы вдруг разразилась эпидемия чумы и выяснилось бы, что источник заразы – животноводческие хозяйства, тогда, возможно, кто-нибудь что-нибудь бы и сделал. А пока что слишком многие с этого кормятся, и кормятся очень неплохо. И сенаторы, и представители сельскохозяйственных штатов утверждают, будто вред интенсивного животноводства пока не доказан – а все потому, что они получают огромные суммы взносами на избирательные кампании от гигантских сельскохозяйственных концернов, которые разрушают семейные фермерские хозяйства, а на их месте строят эти чудовищные концлагеря.
– Я не верю, что все так плохо, – упирался я.
– Ты говоришь, как ребенок, агитирующий в пользу идеологии. Как это – все не так плохо? Ты же видишь это собственными глазами. Все именно
Возразить мне было нечего.
– Послушай, – продолжал он, – даже если страдания животных не вызывают у тебя сочувствия и ты настолько ограничен, что не желаешь задумываться о медленном разрушительном воздействии, которое оказывает на твой организм испорченное мясо, то подумай хотя бы о другом: владельцы больших корпораций блюдут свои интересы, пытаясь нас успокоить, убедить в том, что нашему существованию ничто не грозит, – и последствия этого будут ужасны, фатальны, смертельны.
Аргумент был веский, возразить было нечего.
– Ну ладно, пойдем отсюда.
Несмотря на вонь, которая продолжала нас окружать, даже когда мы вышли из свинарника, я не мог заставить себя так просто уйти. Мы стояли посреди поляны, и я в немом изумлении пялился на это жуткое строение.
– А ведь все то, что мы только что видели, – сказал Мелфорд, – нужно помножить на миллионы, даже на миллиарды, – и невольно задумываешься…
– О чем задумываешься? – глухо спросил я.
– О том, справедливо ли пожертвовать человеческой жизнью ради жизни животного.
Несмотря на все, что я видел, ответ тут же сорвался с моих губ.
– Нет, – сказал я.
– Ты уверен? Представь себе такую ситуацию: к примеру, ты случайно оказываешься свидетелем изнасилования. На женщину напали, и единственный способ ее спасти – это убить насильника. Должен ли ты его убить в таком случае?
– Если других вариантов нет, тогда конечно.
– А почему? Почему ты считаешь такой поступок приемлемым?
– Потому что я считаю, что любая женщина имеет большее право не быть изнасилованной, чем насильник – жить.
– Хороший ответ. А разве животное не имеет права не подвергаться мучениям? И разве это право не выше права мучителя на удовлетворение своих потребностей или получение выгоды?
– Нет. Но послушай, Мелфорд. То, что мы увидели там внутри, действительно ужасно. Отрицать это невозможно. Но все-таки существует четкая грань между людьми и животными.
– Потому что людям свойственна гораздо более высокая степень самосознания?
– Именно поэтому.
– А как насчет умственно отсталых людей? О тех, кто сознает себя и свое существование ничуть не более, чем обезьяна? Значит ли это, что такие люди прав имеют не больше, чем обезьяны?
– Разумеется нет. Все равно это человеческие существа.
– И потому имеют все те же права, что и все остальные человеческие существа, не так ли? То есть самые слабые из нас должны иметь те же самые права, что и все остальные, так я понимаю?
– Да, – ответил я. – Именно так.
– Как ты думаешь, каково происхождение этих прав? Они естественны, единственно возможны и справедливы? Или же мы их сами придумали, для собственного удобства – морального, экономического, физического? Почему остальные существа, способные на чувства и эмоции, не могут иметь тех же прав? Говорить, что мучить свинью нехорошо лишь в том случае, если это не приносит выгоды, только потому, что нам выгодно развивать экспортную торговлю и покупать в магазине дешевое мясо, – просто абсурд. Мораль не может зависеть от выгоды. Ведь нельзя разрешить заказные убийства, а непреднамеренные считать преступлением. Разве жестокость, основанная на денежных интересах, – меньшее зло, чем любая другая жестокость?
