Мне не хотелось прикасаться к этой дряни. Мне даже близко к ней не хотелось подходить. А что будет, если я подойду? Может быть, он меня тут же пристрелит, а сам скажет, что защищался и что это я убил Карен и Ублюдка. В таком случае взять пистолет – это просто безумие. Хотя отказаться – безумие не меньшее. Я медленно обвил пальцами рукоятку и поднял оружие со стола. Пистолет оказался одновременно и легче, и тяжелее, чем я предполагал. Он сразу же задрожал у меня в руках.
– Прицелься в холодильник, – приказал убийца.
Не имея ни малейшего желания спорить и препираться, я покорно выполнил приказ.
– А теперь нажми на курок.
Я видел, как он вынул обойму, и, конечно же, понимал, что пистолет не заряжен, и все же, выполняя его приказ, я вздрогнул. Я нажал на курок изо всех сил, ожидая, что сейчас раздастся оглушительный грохот, как это обычно бывает по телевизору. Но я услышал только глухой щелчок. Я стоял, не в силах опустить руку, в которой по-прежнему дрожал пистолет.
– Отлично, Лемюэл. А теперь положи пистолет на стол.
Я положил.
– Слушай, что я тебе скажу. Теперь отпечатки твоих пальцев остались на орудии убийства. Для тебя это плохо, для меня – хорошо. Но давай договоримся сразу: ты уходишь и забываешь о том, что видел, и никто никогда не найдет этот пистолет. Никто не узнает, что ты здесь был, и тогда не будет проблем ни у тебя, ни у меня. Я не собираюсь тебя подставлять. Просто я хочу быть уверен, что ты никому не проболтаешься. Так-то вот, Лемюэл Алтик. Если ты вдруг решишь пойти в полицию, они получат на тебя анонимку. В ней будет сказано, где спрятан пистолет, который выведет полицию на убийцу, то есть на тебя. С другой стороны, если ты поймешь, что на кону очень серьезные вещи, о которых ты даже не догадываешься, и, соответственно, будешь держать рот на замке, полиция никогда не выйдет на тебя по этому делу. А если тебя беспокоят соображения морали, подумай о том, что я предлагаю тебе вполне справедливую сделку. Поверь мне, это были очень, очень плохие люди, и они это заслужили. Ну что, по рукам?
Я медленно кивнул, и тут мне впервые пришло в голову, что, возможно, этот убийца – гей. В нем не было ничего женоподобного и вообще ничего такого, но во всей его фигуре, в его жестах, в интонациях чувствовался скрытый смысл, будто он во все вкладывает дополнительное значение. Но какой-то тихий голос шепнул, что для меня не важно, гей он или нет, – какая, в конце концов, разница, любит ли он кувыркаться в позе «69» с похотливыми обезьянами? Меня должен волновать только один вопрос: выживу я или нет? А теперь вот возникла еще одна задачка: не собирается ли он отпустить меня только для того, чтобы потом подставить?
Я поднял глаза и увидел, что он качает головой:
– Мне и вправду очень жаль, что ты во все это вляпался. Не пойму, как случилось, что такой славный парень, как ты, торгует энциклопедиями? Почему ты не учишься?
Я с трудом сглотнул:
– Я коплю деньги. Я поступил в университет, но мне нечем платить. Так что с учебой пришлось пока подождать.
Вдруг он ткнул в меня пальцем:
– Твоя любимая пьеса Шекспира – отвечай, быстро!
Я не поверил своим ушам.
– Не знаю. Наверное, «Двенадцатая ночь».
Он приподнял одну бровь:
– Неужели? И почему?
– Не знаю. Вроде бы она считается комедией, а на самом деле история страшная и даже жестокая. А главный злодей на самом деле просто пытается водворить порядок.
Убийца задумчиво кивнул:
– Интересная трактовка. – И махнул рукой. – Хотя кому какое дело, правда? Шекспира явно переоценивают. Вот Мильтон – это поэт.
Я приложил неимоверные усилия, пытаясь затолкать свой страх куда-нибудь поглубже, но он все равно вырвался наружу и теперь метался вокруг меня искрами, как в трансформаторе Тесла. Ведь обычно именно так разглагольствуют психи, прежде чем наброситься на свою жертву и убить ее. Я видел такое в кино. Но даже если я неверно толковал его поведение – все равно, у меня на глазах только что убили двух человек. Как ни пытался я направить свои мысли на что-нибудь другое, как ни пытался утешить себя надеждой, что меня не убьют, страх снова и снова возвращал меня к страшной действительности. Погибли два человека. Они умерли. Навсегда. Что бы там ни натворили Ублюдок и Карен, такого они не заслужили. Они все же люди, а их пристрелили, как бешеных собак.
Но несмотря ни на что, несмотря на всю скорбь, которую вызывало во мне сознание непоправимости этого жестокого поступка, я начинал испытывать к убийце своего рода восхищение… хотя не совсем так. Я боялся этого парня, и в то же время мне хотелось ему понравиться. Я понимал, что это глупо и бессмысленно, и все же чувствовал, что мне необходимо завоевать его доверие. И поэтому я заговорил.
– Есть еще кое-что, – сказал я, нарочито медленно произнося каждое слово, тщетно пытаясь таким образом сдержать дрожь в голосе. – Я не про Шекспира. Один парень видел, как я вошел сюда.
Убийца приподнял бровь:
– Что за парень?
– Не знаю, просто парень. Какой-то ничтожный голодранец.
– Когда это было?
– Думаю, часа три назад.
Убийца успокоительно махнул рукой.
