— Чай и кофе! Сколько повторять! Жаль кофе — ставь чай.
— Не жалко. Знать хочу, что больше по вкусу.
— Какой я, оказывается, избалованный. Привести себя в порядок могла бы? Ходишь, как…
— Только с работы, расслабилась немного…
— Посмотри на себя в зеркало, обабилась до предела. В дверь не пролезешь скоро.
— Виновата разве? И ем мало, по вечерам чай разве попью без сахара, а полнею…
— Бегать надо, зарядкой перестала заниматься.
— За день так набегаюсь… Если у тебя, Володя, неполадки на работе, почему злость свою на мне срываешь?
— На заводе у меня все нормально. Ценят и уважают. Домой ехал с хорошим настроением, а в этих стенах задыхаюсь. Понимаешь, задыхаюсь! Чужой я здесь! Чужой! Выть хочется.
— Ты очень изменился, Володя. Нетерпим ко мне стал, на дочерей набрасываешься, взрываешься по каждому пустяку. Нельзя же так.
— Значит, расходиться надо. Чужие мы друг другу.
— Расходиться? А дети? О них подумал? Души не чают в отце. Особенно младшая. Прибежит с улицы, только и слышу: папочка где? Когда придет? Девочка замечает разлад в семье, переживает… Твой уход — трагедия для нее.
Пить чай Глотову расхотелось, он вышел из кухни.
— А кофе? — окликнула жена.
— Оставь меня в покое! — ответил и закрылся в комнате.
Перед программой «Время» к нему заглянула младшая дочь:
— Папка, иди ужинать.
Он медлил, но дочка взяла его за руку и потащила к столу.
Потом Глотов смотрел телевизионную передачу, а жена стирала в ванной белье. Дочери веселились в своей комнате, а после девяти вечера угомонились, старшая уложила сестру спать и села повторять уроки. Вышла в ночной сорочке и протянула исписанные листки.
— Посмотри сочинение, пап.
Дочь заканчивала десятый класс и собиралась поступать в Технологический институт имени Ленсовета. Совсем взрослая, подумал Глотов, еще немного и не нужны будут отец с матерью. Появятся свои заботы и печали.
Тема сочинения оказалась новой для Глотова «Образ нашего современника в романе Н. Думбадзе „Закон вечности“». Когда Глотов учился в школе, писали о героях Лермонтова и Тургенева, Чернышевского, романа Горького «Мать». Сам лично писал на выпускном экзамене о Пелагее Ниловне и сыне ее, Павле Власове.
«Нодар Думбадзе — известный грузинский писатель. Его произведения отличаются высоким гуманизмом и художественным мастерством, они снискали признание читателей. Роман „Закон вечности“ занимает особое место в творчестве писателя. Это произведение поднимает важнейшие нравственные проблемы современности, в нем с глубокой правдивостью показан положительный герой наших дней.
Бачана — писатель, коммунист, редактор газеты. Он волевой человек, не терпит лжи. Смысл жизни Бачана постигает, оказавшись по воле обстоятельств в больнице. Врачи спасли его. Выздоровев, Бачана говорит лечащему профессору:
„— Я покидаю вас с чувством глубокого удовлетворения… Эти два месяца, Нодар Григорьевич, для меня равнозначны жизни!
— Не понял вас…
— Человек должен хоть раз в жизни перенести тяжелую болезнь. Это позволит ему трезво, спокойно проанализировать и переоценить весь пройденный путь.
— По-моему, ваш жизненный путь не нуждается в повторном анализе и переоценке.
— Вы так думаете? — улыбнулся Бачана.
— Со стороны, по крайней мере, это кажется так!
— Два месяца в вашей больнице были для меня временем поразительных открытий!
— Что же вы такое открыли?
— Закон вечности!“».
Дальше дочь писала о понимании закона вечности, который открыл для себя герой романа, о необходимости помогать друг другу, потому что один человек не проживет, одиночество — это самое страшное, что есть в обществе. Надо стараться обессмертить души: ты — соседа, а он — кого-то другого, другой — третьего.
Глотов читал и думал о своем одиночестве, что, может, и прав Бачана — нельзя прожить без поддержки. Но почему близкие люди перестают понимать друг друга, становятся равнодушными, раздражительными, чувствуют себя еще хуже, когда вместе. Ищут дорогу к примирению и не находят, блуждают как в тумане, хотя вот он или она, протяни только руки.
— Мне кажется, сочинение получилось, — сказал Глотов дочери. — Я не читал роман, но по описанию твоему Бачана живет достойно, близко к сердцу принимает чужое горе, не терпит лжи.
— Я это и хотела сказать! — обрадовалась дочь. — А роман ты, папка, прочти обязательно, ладно?
— Ладно, — ответил Глотов с улыбкой и поцеловал дочь. — Иди спать.
Дом затихал, словно погружался в дрему. Прекратились стуки, детские голоса, шум льющейся из кранов воды. И только этажом выше в чьей-то квартире безутешно плакал ребенок. Глотов ругнул непутевую мать, которая не может успокоить дитя. «А может, ребенок один?» — подумал, и закралась в сердце тревога, готов был поспешить на помощь, утешить плачущего. Подошел к темному окну, отодвинул тюлевую занавесь. Фонари вдоль асфальтированного шоссе освещали придорожную аллею, кусты.
Вошла жена, принялась раскладывать постель, шуршала, расправляла свежие простыни.
— Что за мать такая… — не сдержался Глотов. — Ребенок в плаче заходится, а ей и горя мало.
— Это у соседки, что над нами. Неделю уже плачет, — ответила жена.
— Может, он там брошен?
