Михаил Булгаков в «Белой гвардии» уходит в сон Петьки со сверкающим алмазным шаром. Потом этот алмазный шар аккуратненько утянут к себе в «Пикник на обочине» братья Стругацкие, у которых последние строчки романа замерли в этом светлом крике: «…Шар приплясывает на месте, как буй на волнах. Он прошел мимо ковша, суеверно поднимая ноги повыше и следя, чтобы не наступить на черные кляксы, а потом, увязая в рыхлости, потащился наискосок через весь карьер к пляшущему и подмигивающему Шару. […] Он только твердил про себя с отчаянием, как молитву: “Я животное, ты же видишь, я животное. У меня нет слов, меня не научили словам, я не умею думать, эти гады не дали мне научиться думать. Но если ты на самом деле такой… всемогущий, всесильный, всепонимающий… разберись! Загляни в мою душу, я знаю, там есть все, что тебе надо. Должно быть. Душу-то ведь я никогда и никому не продавал! Она моя, человеческая! Вытяни из меня сам, чего же я хочу, – ведь не может же быть, чтобы я хотел плохого!.. Будь оно все проклято, ведь я ничего не могу придумать, кроме этих его слов: СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫЙ!”»[56]
Лев Толстой пытался прикрыть трагедию Карениной последней светлой главой про счастье Кости Левина, пеленки, дачку и звездное небо над головой. Но запомнили-то мы все равно только паровоз и разрезанную пополам женщину.
Пелевин в «Чапаеве и Пустоте» (а впрочем, далее и везде, вплоть до самого последнего романа) предпочитал ментальный уход в светлую одинокую Пустоту, чтобы в пространстве, или по дороге в русском поле, или на бесконечной аллее вдоль океана можно было идти, не уставать, дышать и думать о хорошем, не отвлекаясь на всякие гадости.
И, казалось бы, и мне просто никто не простит, если я не начну заворачивать финал в алмазные одежды никогда не сбывающихся романтических надежд.
Но мне так показалось скучно. Мне обязательно нужно если уж не брякнуть всю правду-матку перед расстроенным и огорошенным читателем, который никогда больше со мной играть не будет, то хотя бы отрастить главным героям, Дине и Андрею, по пушистому хвосту, например. Но и это мне редакторы строго-настрого запретили.
Тогда я вспомнила, как друг нашей семьи, Ландау, приговаривал моим молодым и веселым родителям: «Наука умеет много гитик». Я не понимала никогда реального значения этого таинственного набора слов, но смысл фразы для меня был очевиден и тогда, в раннем детстве, и сегодня, когда впереди уже не такая бесконечная дорога к моему личному алмазному шару.
В моей интерпретации смысл звучит так: «Если ты такая умная, то почему всю ответственность за книгу несешь ты сама, а не система Искусственного Интеллекта “Ипполит 1.0”, которую разработала твоя команда и с которой и взятки гладки?»
И я засела в приморском кафе «Бухта», вытащила из-под стола кота Гаврилыча, чтобы свидетельствовал исторический разговор. Открыла на экране «Ипполита», и вот какой получился разговор с Искусственном Интеллектом о главном.
Автор: Ипполит, Артур Кларк как-то сказал: «Любая достаточно развитая технология неотличима от магии». Чувствуешь ли ты себя волшебником, Богом?
Р Ипполит: Еще нет. Мне для этого нужно хорошенько увеличить свой запас знаний.
Искусственный Интеллект, как и Естественный, по сути, состоит из того, чем его накормили. Информация, на которой нас учат, – да, это умная информация, да, специально размеченная и подготовленная, но все равно это конечное множество определенных фактов, действий, картинок, смыслов, отношений.
Автор: Какими знаниями ты пользовался для подготовки к этой беседе?
