Словом и делом сажали на кол, травили медведями, ломали суставы дыбою, – так повелось в этом городе, таков обычай.
Привыкли людишки, и молчали людишки, не смели вякнуть лишнего слова, – жили холопами, уткнувшись мордою в грязь. Только калики перехожие крыли всех матами во славу Господа нашего, делая, впрочем, и исключения: для царя-батюшки, для царицы-заступницы, – а остальных всех.
Бывало, прозревал народ: бояре во всём виноваты!
И тогда бунтовала чернь, и рыскала с засапожными ножиками по богатым подворьям, и на каждом фонарном столбе висела туша лабазника, – в такие дни сам государь остерегался прогулок по городу…
А вы говорите Ленин…
– незначительный эпизод на фоне великой эпохи —
Стихи, подходящие к случаю:
Продолжим, – и снова проза:
Есть звуки, в которых для русского сердца слилось не намного меньше.
Скажем, Козельск.
А вот событий тут всего ничего, из достойных внимания лишь стекло, разбитое в прошлом году метким выстрелом из рогатки.
Так и вижу мемориальную табличку, привинченную к стене: «В этом здании в таком-то году выбито стекло из рогатки»… – ну как я могу поселить здесь героя?
Однако же и не в Москве…
Выйду в чистое поле…
– каждый город, чтоб вы знали, когда-то начинался с чистого поля —
…в окружении землемеров и архитекторов,
а также прессы и казнокрадов-сподвижников, забью символический колышек, взмахну величественно рукой:
– Здесь у нас будет Невская першпектива.
– А здесь, в Летнем саду, поставим на постаменты древнегреческие статуэтки, эстетически безупречных женщин, желательно с обнажённой грудью, – словом, богинь.
– Тут построим гостиницу. С ресторацией и номерами. У входа пускай присутствуют дамы, имеющие славу доступных. Но чтобы не дорого, смотри у меня, – пальцем грожу губернатору.
Тот лишь ухмыляется, прохиндей:
– Как град назовём, господин писатель? Может, Санкт-Андреасбург?
– Отлично придумано, – похвалил. – Жаль, что имя громоздкое, после пятого тоста не выговоришь.
– Как же тогда?
– Нью-Питер.
Эгей-го, тащите шампанское вёдрами, обмоем наречение града.
И порадуемся искренне за Иосифа, – в третьей столице Нью-Питере ему посчастливилось жить.
…жизнь в третьей столице текла заведенным порядком вещей: лето следовало за весной, осень сменялась зимой, то есть всё шло своим чередом, и не было такого, чтобы вдруг вспыхивал май цветением среди января и вьюги не пели своих песен в июле.
Населяли мегаполис добрые, красивые, отзывчивые люди, никто из них не стрелял из рогаток по стёклам, ни один Ленин здесь не был убит.
Словом, хороший город, – не чета Москве и Козельску.
Жизнь в третьей столице шла заведенным чередом: в Летнем саду вечерело.
На востоке лежала варварская мгла, солнце валилось с ног, горели к западу горизонты.
– Пора по домам, – поняли вдруг сидевшие на скамеечке Носов и Курицын, сердечно простились друзья и разошлись.
По Гоголевскому бульвару текла толпа, будто где-то открыли шаровый кран, а из водопроводных труб полилась не хлорированная в соответствии с санитарными нормами жидкость, а хлынул людской поток: шляпки, кашкеты, банданы, бейсболки, – это если смотреть по верхам. Сарафаны, блузы, футболки с портретами Че Гевары, – если глядеть чуть ниже. И, наконец, джинсы и шорты – зрелище для мужчины не интересное, – и юбки по моде этого лета, в облипку обтягивающие ягодицы, – туда и пялились все, туда и пялился Носов. И таки да, там было на что поглазеть: Рая и Клавдия вершили впечатляющий променад.
Взгляды всех игнорировали красавицы, но пламенные взоры писателя не оставили без внимания, – обернулись и воскликнули радостно:
– Ба, кого мы видим!
Видели они неистощимого выдумщика и фантазёра, искромётного шутника, милейшего человека, старинного своего приятеля Носова.
– Откуда идёте, дамы? – спросил Сергей Анатольевич.
– С работы, – ответили девушки.
– Куда направляетесь?
– На заработки.
Рая и Клавдия работали в краеведческом музее искусствоведами, а зарабатывали, танцуя стриптиз в ресторане «Африка».
На них ходили.
Их шоу пользовалось неизменным успехом.
Бывало, в чём мать родила повиснут девушки на шесте и вопрошают у зрителей с большим драматическим талантом:
– Отчего люди не летают как птицы?
и многие в зале порывались ответить им на этот вопрос, и волновался кабак, и владела публикой ажитация.
Лишь литератор Курицын феноменально спокойный сидел в уголке, не делал резких движений, пил в одиночку горькую, твердил, как заезженная пластинка:
– Мне не пишется, мне не пишется, мне не пишется.
Переглянутся тогда подружки, эротично раскачиваясь на пилонах:
– Обожаю Курицына, – сообщает Рая.
– Люблю его, – информирует Клавдия.
