Эта книга о собаке. Об обычной овчарке, такой же, как тысячи других. О собаке, у которой был дом и была семья, которая любила гоняться за осенними листьями и зарываться носом в пушистый снег, которая не знала, что родиться и жить в Ленинграде 1941 года – это большое испытание, вынести которое смогут немногие.Она расскажет об этом сама. О всём том, что ей пришлось увидеть и пережить: о беспримерном мужестве и самом низком предательстве, о подлинной жертвенности и бездушном эгоизме, о неподдельной искренности и подлом двуличии, о всепоглощающей пропасти отчаяния и непостижимой высоте веры. Пережить самой, чтобы суметь спасти тех, кого она любила.В основу книги легли реальные события, заимствованные из опубликованных дневников, воспоминаний и интервью с блокадниками. Им, ленинградцам, выжившим и не сумевшим пережить, посвящается эта книга.
Это была я. Та овчарка, что резво пронеслась по улице, ловя на себе жадные и бессильные взгляды прохожих. Точнее был. Я мальчик. Меня зовут Арти, и эта история обо мне. Что во мне особенного? Да в общем-то, и ничего. Ничего, кроме того, что я из Ленинграда. Из блокадного Ленинграда. Из города, в котором собачьими смертями продлевались человеческие жизни.
Хриплый голос дверного звонка трижды прорвался сквозь привычный коммунальный гам. Кухня гремела кастрюлями, шипела и щелкала раскалённым на сковороде маслом, гудела уставшими водопроводными трубами. Коридорная война близняшек Сени и Толика за самодельную деревянную винтовку наполняла воздух визгом и топотом. Самая дальняя комната изводила жильцов фортепьянными гаммами. Оля училась в музыкальной школе. Училась посредственно, но упорно. Недостаток таланта она пыталась компенсировать многочасовыми пытками инструмента и соседских ушей.
Снова тройной звонок.
– Екатерина Дмитриевна, три звонка! Это к Вам. Открыть? – прокричала с кухни Мария.
– Спасибо, Машенька, не надо. Я сама. Уже иду. Кто там?
– Екатерина Дмитриевна, это Павел. Я Вам звонил, мы договаривались на сегодня.
Павел. Он действительно звонил на прошлой неделе. Дней пять назад. Все эти пять дней Екатерина Дмитриевна ждала сегодняшней встречи, но и боялась её тоже. Не самой встречи, своей памяти боялась.
– Екатерина Дмитриевна, здравствуйте. Меня зовут Павел, – услышала она из телефонной трубки в минувшую пятницу. Молодой, лет тридцать, наверное, вряд ли больше, подумалось ей тогда. – Мы снимаем фильм о блокадном Ленинграде. А если точнее, о ленинградцах в годы блокады. Я знаю, что самую страшную зиму 1941-1942 года Вы провели в городе. Я бы хотел с Вами встретиться…
Екатерина Дмитриевна напряглась. Слово «блокада» она старалась вычеркнуть из своей жизни. Она закрыла его в старом кожаном чемодане, чемодан убрала в самый дальний и темный угол шкафа, заперла его потертые дверцы на ключ, а ключ забросила в верхний ящик письменного стола, который доверху зарос никому ненужными бумагами, квитанциями и поздравительными открытками от бывших учеников ко всевозможным праздникам и торжественным датам. Ящик открывался редко, глотал очередную открытку, затем снова надолго закрывался. Шкаф не открывался никогда.
– Зачем? И почему именно со мной?
– Не только с Вами. Мы собираем живые свидетельства тех, кто лично пережил эту трагедию. Мы хотим сохранить как можно больше подробностей из жизни блокадного города. Ваши воспоминания тоже очень важны.
– Послушайте, Павел, а может быть, вы как-нибудь обойдетесь без моих воспоминаний? Мне тогда было-то всего четырнадцать. Девчонка совсем. Что я могу вам такого рассказать, чего вы не знаете? Да и не хочу я вспоминать. Забыть всё – вот чего я действительно хочу…
Но она в конце концов согласилась. Почему? Она и сама не знала. Павел сумел сказать что-то, что заставило ее согласиться. Он сказал, что это очень важно, безумно важно для тех, кто знает о блокаде только из книг и кино. В книгах и фильмах нет всей правды, всей глубины личной человеческой трагедии. Не всех вместе взятых ленинградцев, а каждого в отдельности. Такая книга, безусловно, когда-нибудь появится. Она обязана появиться. Но пока… Потом он сказал, что это важно для тех, кто ещё не родился на свет. Но больше всего это нужно тем, кто не сумел пережить. Забыть их жертву – значит предать их память. Без этой памяти совсем скоро могут появиться те, кто сначала усомнится в реальности всех ужасов блокады, а затем подвергнет сомнению значимость и необходимость самой жертвы. Возможно ли это? Нет, в это Екатерина Дмитриевна не верила. Не может и никогда не сможет советский человек усомниться в том, что Ленинград нужно было отстоять. Любой ценой. Даже такой. Не сомневались в этом тогда, не допустят сомнений и в будущем. В этом Екатерина Дмитриевна была уверена совершенно… Но на встречу всё-таки согласилась.
– Здравствуйте, Павел. Проходите.
Екатерина Дмитриевна широко отворила дверь, впуская в квартиру съемочную группу. Появление необычных гостей с загадочными черными чемоданами, лампами, проводами, стойками и штативами вызвало неподдельный интерес любопытных обитателей коммуналки. Забыли о предмете своих споров близнецы, вытянула шею из кухонного проёма Маша. Даже Оля прервала безжалостную экзекуцию чёрно-белых клавиш и выскочила в коридор, боясь пропустить что-нибудь интересное.
– Вот это Ваша комната? Здесь, значит, будем работать…
– А где у вас розетки?
– Можно мы вот эту этажерку немного передвинем?
– Паша, как думаешь, если мы в это кресло посадим, нормально будет по картинке?
– Простите, а у вас светлой скатерти нет случайно? Она лучше будет в кадре смотреться. А окошко, наоборот, давайте закроем занавеской, нам контрсвет тут ни к чему.
– Серёжа, экран вон там поставь, чтобы на лицо отражало. Чуть правее. Ага, вот так хорошо.
