Меня заинтересовал тогда еще наш проводник, быстро, энергично и умно сорганизовавший нашу группу. Организация была необходима; ждать, пока познакомятся между собой все эти люди, немыслимо. Он разбил нас на группы, назначил старост – во всяком случае, хотя бы до Вены.
В нашей группе оказалось восемь человек, в нее вошла и та девушка с грустными глазами, и мы в первый же вечер вместе пили чай. При записи в группу я узнала, что ее зовут Александра Васильевна Яхонтова. На другой день она все больше и больше привлекала мое внимание. Причиной тому было ее необыкновенное сходство с моей сестрой Дуней; она ее напоминала до странности. Чем? Своей фигурой, манерами, каким-то неуловимым выражением лица. И это было странно, потому что Александра Васильевна была совершенно другим человеком, с другой психофизической организацией. Чтобы проверить свое впечатление, я спросила об этом Татьяну, мою подругу, она тоже была поражена этим сходством и, не дав мне договорить, быстро ответила: «Удивительно похожа!»
Присматриваясь к Александре Васильевне, я почему-то представила себе, что она народная учительница и непременно левая, вернее – из левых социал-революционеров. Тот грустный взгляд, который я запомнила у нее в первый вечер, был не всегда. И все же в первые дни она была очень серьезна. Она много говорила со своей соседкой, которая, как она потом мне рассказывала, ей очень понравилась.
Еще до Варшавы, т. е. в первые два дня пути, мы как-то сошлись с ней на площадке вагона. Она стояла одна, и мне хотелось с ней заговорить – я подошла ближе. Начался разговор со взаимного представления, а потом я спросила не народная ли она учительница. Она заинтересовалась этим моим предположением и сказала, что она учительница средней школы и курсистка. Этим объясняется моя ошибка, так как мне кажется, что у народных учительниц, идейных, и у курсисток есть общая отметка интеллигентной простоты. Не помню, как это вышло, но только в эту беседу я рассказала ей много о себе, о своей собственной педагогической деятельности, о ее внешних рамках; рассказала и о моей майкопской высылке. Она слушала меня с почти сосредоточенным вниманием, что, вероятно, и возбудило во мне желание рассказать ей о себе. Изредка она задавала мне какой-нибудь вопрос, но так осторожно, будто боялась слишком близко коснуться моей больной души. Вид у нее был немного удивленный. Но потом уже более доверчивым тоном она меня спросила, как я могла сразу, чуть ли не с первого слова оказать незнакомому человеку столько доверия. Это ее, очевидно, поразило. Я ей ответила, что со мной это не всегда бывает, но в данном случае я не боюсь ошибиться, и затем спросила ее, правильно ли мое предположение, что она социал-революционерка. Она улыбнулась, но ответила мне, что не причисляет себя к партии. Уже в первую беседу обнаружилось ее удивительное умение, даже не умение, а свойство, так как это делалось помимо ее воли, привлекать к себе людей и заставлять их распускаться, как бутон, раскрывая свою душу. Татьяна, в противоположность мне, отнеслась к ней с некоторым недоверием, в чем было виновато, я думаю, ее сходство с Дуней, которую Татьяна почему-то недолюбливала. Но уже через несколько дней, когда я как-то ей сказала, что Александра Васильевна, как мне кажется, человек очень мягкий, чуткий, в противоположность Дуне, она ответила: «Ну, и она, наверное, разная!» Даже спустя уже недели две она признавалась мне, что никак не может отнестись к ней непредвзято, что продолжает в ней видеть Колобка, как прозвали мою сестру.
В Варшаве я, как ни странно, Александру Васильевну не помню. Может быть, потому, что это был первый город, который нам пришлось осмотреть, и внешние впечатления заслонили от меня людей. Я помню только мою другую подругу Люсю, так как беспокоилась из-за ее усталости; она отставала от группы, и ее приходилось все время поджидать. Из всей нашей компании Люся была, пожалуй, самой слабой.
Варшава. Вид на Большой Королевский замок со стороны реки Вислы.
Варшава. Лазенковский дворец.
Из варшавских впечатлений прочно остались в памяти, во-первых, королевский дворец, в котором поражает низкое желание его обитателей во всех мелочах подчеркнуть свое господство: Тронный зал с громадным портретом Николая I на месте трона польских королей; часы с инициалами Александра II вместо польского герба. И во-вторых, произвел впечатление своим изяществом маленький дворец Станислава Понятовского в Лазенках. Понравились мне также варшавские парки и тот дух большого европейского города, который мне был знаком еще по Риге и который я люблю.
В ночь с 21 на 22 июня мы должны были пересечь границу, и эта ночь останется для меня памятна навсегда.
