Я в Колумбии, в Богота. Прихожу в hotel почти ночью. С утра – занятия со студентами и молодыми актерами – даю «мастер-класс». Это до 2-х. Потом какой-нибудь семинар или интервью, а вечером спектакль. У меня тут 4 «Квартета» и 4 «Медеи». Фестиваль очень большой. Думаю, что самый большой театральный фестиваль в мире. Каждый день по 10–15 спектаклей и 2 млн зрителей. Но страна мне не нравится. Город немного похож на Афины, а Афины я не люблю. Перейти дорогу – опасно для жизни и т. д. До Колумбии я была с концертами русской поэзии в Брюсселе, Берлине, Франкфурте, Париже, а в Лионе на Международном симпозиуме по феминизму делала небольшой доклад о театре. (Мысль – грубо – такая: театр – зеркало жизни. «Быть и казаться» (слова Гамлета) – разные вещи. Актер играет сильные характеры, а в жизни он слабый. И еще мысль Розанова о России-женщине, и что все идеи (как символ мужа) со стороны. Например, марксизм из Германии, который в сочетании с женским началом России родил революцию. А в театре – идеи-мужи – это режиссеры.
Приехав в Москву, я попала в больницу и за лето 98-го года прошла две операции. В это же лето я начала сниматься у Таланкина в кино об Александре Первом и его жене (ее-то я и играла), а осенью стала репетировать у Васильева ввод в «Дон Жуане», так как там одна актриса ушла из театра. А у них был подписан договор о гастролях этого спектакля в Париже. Васильев попросил меня выручить, я, конечно, согласилась и каждый день ходила на занятия с педагогом по танцам (в спектакле нужно было танцевать с кастаньетами), боясь, что у меня могут от напряжения разойтись операционные швы.
И в конце 1998 года, в декабре, мы повезли спектакль Васильева в «Картушри», в Париж, чтобы месяц играть в «Театре дю Солей» Ариадны Мнушкиной. Тогда же сама Мнушкина репетировала новый спектакль – «Tambours sur la digue». Потом я его посмотрела. Спектакль – прекрасный! Там актеры играют кукол, а за ними – другие актеры – «кукловоды» в черном. Они продевают сквозь «кукол» руки, приподнимают их, а у тех – абсолютно кукольная пластика. «Кукол» бесконечно много, и они все разные. Заканчивается тем, что пол опускается и пространство наполняется водой. Кукловоды бросают кукол (но уже действительно – кукол) в воду. И куклы, которые только что были живыми, плавают, потом их собирают, и они с того места, где должна быть рампа, смотрят на зрителя. В этом был «trompe l’oeil»[15] – обман глаз – то, что мне так нравится в современном французском искусстве и, кстати, в быту.
Как-то я зашла в один дом. На столе красного дерева лежала перчатка – лайковая, розоватая, с потертыми швами, с пуговичками. И так она небрежно была брошена… Я говорю: «Ой, какая перчатка!» Мне в ответ: «Померьте!» Я: «Да нет, рука…» – «Да у вас рука узкая, померьте!» Я взяла и не могла поднять – это была серебряная пепельница.
Зазеркалье, trompe l’oeil – это те мистические ощущения жизни, которые меня так волнуют…
В связи с этим вспоминается одна старая китайская легенда.
В некую пору живые существа в мире Зазеркалья имели свой, отличный от людей земли, облик и жили по-своему. Но однажды они взбунтовались и вышли из зеркал. Тогда Император силой оружия загнал их обратно и приговорил к схожести с людьми. Отныне они были обязаны только повторять земную жизнь. Но – гласит легенда – так не будет продолжаться вечно. Отраженные тени Зазеркалья однажды проснутся и вновь обретут независимость, заживут своей, неотраженной жизнью…
Так и искусство – порой оно болеет склонностью к прямому копиизму. «Театр – зеркало…» – когда-то написал Шекспир, и все с удовольствием повторяют эти слова. Но если и брать за основу этот образ, то в театральном зеркале живут другие.
Мне нравятся актеры, которые не выносят на сцену себя, а создают другой персонаж.
4 января 1999 г.
