Когда бомбежка кончалась, ребята выбирались из щели и спешили туда, где дымились развалины, стонали люди. Помогали переносить раненых в больницу, расчищали улицы, утешали плачущих малышей.
Как-то за Колей Кизимом и Витей Проценко увязались сестрички. Коле достаточно было обернуться, чтобы Валя, съежившись под его взглядом, замедлила шаг. Лилька же угомонилась, лишь заработав от брата щелчок по носу.
— Противный какой, — жаловалась она подружке. — Прям дерется. Чего я такого делаю?
— Ты на него не сердись. Нельзя — значит, нельзя. Хочешь, пойдем к нам?
Но успокоить Лильку оказалось не просто — очень уж обидным показался ей этот злополучный щелчок:
— Еще он меня ревой обозвал. А сам? Я один раз ночью проснулась, а он сидит и слезы вытирает.
— Какие слезы? — удивилась Валя.
— Обыкновенные. Свои. И носом шмыгает.
— Он что — сидел и просто так плакал? — не понимала подружка.
— Сначала он писал, — терпеливо стала объяснять Лиля. — Есть у него тетрадка. Днем он ее прячет, а ночью вынимает и пишет.
— Письма пишет?
— Письма в тетрадках не пишут, — резонно заметила Лиля.
— Может, он уроки делал?
— Какие уроки? Он же работает, а на работе уроков не задают. Стихи он пишет.
— Стихи? — Валя изумленно подняла брови. — А разве, когда пишут стихи, плачут?
— Понимаешь, стихи бывают разные. Мама тогда сильно болела, вот он и придумал, что она как-будто умерла… — Голос у Лильки дрогнул. — И стал сочинять, как без нее плохо. И заревел. Представляешь — сам придумал и сам ревет…
— О господи, — явно подражая матери, всплеснула руками Валя. — Что ли так бывает?
— У поэтов бывает, — авторитетно заявила Лиля. И только тут поняла, что не сердится на брата, а, наоборот, гордится им.
Дома девочки застали Марию Ивановну, которая хлопотала у примуса.
— Вы чего такие невеселые? — сразу заметила она их настроение. — Кушать хотите?
— Хотим! — хором ответили подружки.
— Вот и ладушки. Сейчас вам супчику налью, жизнь-то и повеселеет.
Мария Ивановна поставила на стол миску с жидким пшенным супом, положила рядом три ложки.
— Кушайте на здоровье. А я сбегаю еще одну Лилечку позову, Крамаренкину. Мальчишек дома нет, сидит одна, бедненькая. Вы уж с ней поласковей — сиротка она. Сколько уж времени прошло, а все по матери слезки льет.
Через несколько минут скрипнула дверь, и в комнату вошла худенькая большеглазая девочка.
— Тетя Маня сказала, что она придет не скоро. Чтоб мы никуда не ходили.
— А куда идти-то в такую жару? На вот, ешь, потом играть будем. Мне вчера Коля куклу сделал… Да ты ешь, это все твое, мы с Лилькой уже наелись.
Присев на кончик стула, девочка несмело потянулась за ложкой.
— Ты что, как чужая? Веселей! — ободрила гостью Валя.
Будто вчера оно было — трудное лето сорок второго года. С тревогой, надеждами, с колоссальным напряжением человеческих сил. На тысячи километров тянулась изломанная линия фронта, приковавшая к себе миллионы людей — самых отважных и самых сильных. Чтобы сдержать натиск врага, им нужны были пушки и самолеты, корабли и танки, автомашины и пулеметы, снаряды и бомбы.
Миллионы людей в тылу должны были работать, превозмогая смертельную усталость, забыв о выходных и отпусках. Но тем, кто стоял за станками, необходимы были металл, уголь, энергия. И люди опускались в шахты, строили подъездные пути, возводили электростанции.
Напряженно работали ученые, писатели, художники, артисты. В нетопленых аудиториях постигали науку студенты. И каждого надо было накормить. Но под пятой фашистов были Украина и Белоруссия, первые гитлеровские соединения хлынули в донские степи, под угрозой захвата оказались Кубань и Ставрополье. Стране нужен был хлеб. Нужен, как оружие, как воздух.
Вот почему, сев за штурвалы стареньких СТЗ, мы, девчонки, чувствовали себя полноценными бойцами.
Однажды я здорово обиделась на корреспондента «Комсомольской правды» Александра Андреева, прочтя в его очерке, как они, уходя на фронт, вытирали слезы у своих плачущих подруг. На клочке измазанной солидолом бумаги — другой под руками не оказалось — я написала, что мы не плачем. Мы ведем битву за хлеб.
Вскоре я ушла на фронт, и ответное письмо Александра Андреева мне переслали по адресу полевой почты. А еще через несколько месяцев штабной писарь Гришка Маслюков прибежал в расположение роты; размахивая брошюркой, потребовал внимания. И торжественно прочел строки о нерасторжимом родстве фронта и тыла: «Имя снайпера Коли Христиченко неразрывно связано с именем… — Гришка аж выкрикнул мою фамилию, неизвестно чему радуясь, — которая водит трактор в приволжских степях».
Можно ли вычеркнуть из памяти все то, что согревало нас в те долгие, неимоверно тяжкие годы? Помогало сохранить наши души от ненависти и черствости…
Вновь обращаюсь я к событиям на Ульяновской улице, ибо в них, как в капле воды, отражены и высокая радость, и нестерпимая боль, и яростная вера в Победу. Все то, что составляет духовное богатство народа, утрата которого равносильна духовной смерти.
