– На поезде. Сразу в Париж. Там я позвоню маме, и они встретят меня на машине. Вся семья выйдет навстречу. С музыкой и цветами. Хочу, чтобы это случилось завтра.
– Кто тебе сказал, что завтра ты поедешь домой?
Но он не понял вопроса – не хотел понять.
– Завтра я буду дома. Дина будет смеяться, увидев меня таким тощим. Дина – это моя девушка. Она обязательно встретит меня в Париже.
Больше он не сказал ни слова, он умер сразу, и никто из нас даже не заметил, когда он перестал дышать. На его лице так и застыла счастливая улыбка.
Второй француз умер рядом со мной. Заключенные блока № 29 были в то время настолько слабы, что почти не поднимались со своих мест. Даже староста блока, Дурак, не отваживался выгонять обессилевших от голода людей на поверку, на раздачу супа и хлеба. Каждая попытка сделать это приносила ему и остальному персоналу блока массу хлопот, так как заключенные мерли как мухи. Суп и хлеб раздавали прямо на койках.
Мой сосед умер утром. Еще вечером он разговаривал со мной и лимбуржцем Альбертом, который спал рядом с ним с другой стороны, пожелал нам спокойной ночи.
– Умер. Уже холодный,- объявил утром Альберт.
– Молчи,- прошептал я, и он сразу понял, что я имел в виду.
Речь шла о том, чтобы оставить умершего на его месте как можно дольше, тогда в течение нескольких дней его суп и хлеб мы делили бы между собой.
Мы закрыли глаза и рот умершему и, когда принесли еду, попросили отдать нам его порцию.
– Что случилось? – поинтересовался разносчик.
– Он спит, заболел.
Три дня все сходило нам с рук, но на четвертый дотошный разносчик попытался разбудить спавшего и разразился проклятиями:
– Грязные собаки! Всем вам надо всыпать по двадцать пять ударов.
– А мы не знали, что он умер,- пытался оправдаться я.- Час назад он еще разговаривал с нами.
Умершего стащили с нар. Вид у него был ужасный. Его с трудом раздели, привязали к ноге бирку и выволокли на снег, где лежали остальные покойники.
В блоке № 29 я впервые на собственной шкуре испытал, что значат пресловутые двадцать пять палочных ударов.
В наш блок попали несколько русских. К русским и полякам в лагере относились еще хуже, чем к нам. За малейшую провинность их строго наказывали и часто лишали хлеба. Им приходилось выкручиваться, и они обычно старались обменять на хлеб какие-нибудь вещи: зубную щетку, носок, разбитые очки. Как правило, спрос был невелик. На сей раз «товар» русского меня соблазнил. Он предлагал самодельные тапочки, сшитые из куска одеяла, очень теплые на вид.
– Новые тапочки за порцию хлеба,- говорил он, медленно проходя мимо нар.
– Полпорции,- предложил я. Он покачал головой.
– Новые тапочки. За целую порцию.
Мы торговались. Но тут подошел староста блока. Он был не в духе и обрадовался случаю сорвать на нас свою злобу. Дурак выгнал нас из бокса, обвинил в нарушении лагерных правил и собственноручно всыпал по двадцать пять палочных ударов.
Двадцать пять палочных ударов было официальное лагерное наказание, которое обычно применялось эсэсовцами. Наказание тяжелое и унизительное. Была сооружена специальная скамейка «козел». Два эсэсовца попеременно били заключенного прутьями, смоченными в воде для большей гибкости. После порки раны смазывали йодом, а жертве приказывали делать приседания для укрепления мышц. Затем наказанный должен был громко прокричать, за какой проступок он получил «заслуженное возмездие».
В тифозных блоках это наказание назначал староста. Специальной скамейки здесь не было, и били прямо на столе, а вместо прутьев пользовались дубинкой или ножками табуретов.
Сначала наказали русского, а мне велели смотреть. Я уже раньше видел, как били товарищей в блоках № 17 и № 19. На меня эта процедура действовала ужасно. Я старался отойти подальше и не смотреть, так как все равно ничем не мог помочь жертве. Присутствовать при избиении товарища всегда тяжело, но в этот раз мне было во сто крат хуже, так как я знал, что сейчас наступит моя очередь. Теперь даже посещение зубного врача казалось мне не таким страшным, как предстоящее наказание. Я предпочел бы лечь на стол первым. Но мне предстояло вначале пережить все вместе с русским. Его вид вызывал у меня глубокое сострадание. После каждого удара его тело содрогалось, он стонал и громко считал: «Drei, vier, funf…» Во время наказания жертву заставляли отсчитывать удары, причем на немецком. Но заключенные часто ошибались в счете, и экзекуция продолжалась до тех пор, пока счет не оказывался верным. Русский парень ошибся всего один раз – на пятнадцатом ударе. Он сосчитал до двадцати, а потом вдруг замолк – потерял сознание. Его отвязали, и он упал на снег. Староста блока не разрешил никому подходить к наказанному, так как ему еще предстояло стать свидетелем моего позора.
