Это было в Краснодоне полностью

В этом хоре Таисия Прокофьевна услышала и голос своего сына.

Рассказ Подтынного близился к концу.

— Следствие располагает данными о том, что вы лично участвовали в казни молодогвардейцев. Вы подтверждаете это?

Подтынный беспокойно заёрзал на стуле.

— Н-нет… То есть… я присутствовал… Мне приходилось сопровождать арестованных к месту казни…

— Расскажите об этом.

Снова лицо Подтынного укрылось в густых клубах дыма.

— Вечером 14 января шеф гестапо разговаривал по телефону с полковником Ренатусом. Соликовского и меня перед началом разговора выгнали в коридор. Когда мы снова вошли в кабинет, шеф объявил, что в целях сокращения линии фронта германская армия отходит на запад и полиции надо готовиться к эвакуации. Соликовский спросил, как быть с арестованными. Шеф ответил: «Всех уничтожить». В следующую ночь первая группа арестованных подпольщиков была казнена..

Уже не только по ночам доносились с востока мощные раскаты орудийной канонады. Круглые сутки гремела, полыхала огненными заревами заснеженная степь за Донцом. Резвые стайки краснозвёздных истребителей проносились над Краснодоном. Советские войска рвались в Донбасс.

Первым трезво оценил сложившуюся обстановку барон Швейде. Быстро, без лишнего шума он упаковал свои вещи и однажды утром укатил из Краснодона, заявив майору Гендеману, что неотложные дела немедленно требуют его в Саксонию.

— Я постараюсь вернуться так скоро, как это будет возможно, — уверял он, пожимая руку майору. — Мы ещё встретимся. Непременно…

Майор рассеянно ответил на рукопожатие, пробормотал какие–то любезности, а про себя подумал: «Удирает, как крыса с корабля: что–то пронюхал…»

Майор не знал об истинном положении на фронте, но догадывался, что сдержать напор советских войск в районе Донбасса вряд ли удастся. Он и сам подумывал уже о том, что пора бы передислоцироваться подальше на запад, но, как человек военный, сделать это без приказа не мог. А приказа не было.

Бегство барона не на шутку встревожило майора. Он съездил в Красный Луч и на правах старого друга попытался было вызвать на откровенный разговор полковника Ренатуса. Но тот ничего определённого не сказал, лишь пожаловался на занятость, на усталость и говорить о положении на фронте не стал.

Наконец 14 января из штаба пришла шифровка, в которой довольно недвусмысленно намекалось на то, что в ближайшее время оккупационным властям Краснодона придётся оставить город и что комендатуре нужно готовиться к перебазированию. Майор тут же распорядился объявить по гарнизону положение военной тревоги.

Утром 15 января у Гендемана состоялось короткое совещание. Присутствовали шеф гестапо, Зонс, Соликовский и бургомистр Стаценко.

Шеф, по–видимому, был нездоров. Он непрестанно морщился, словно страдал от зубной боли, часто хватался руками за голову.

— Следствие о партизанской группе закончено. Полковник Ренатус, которому я доложил о результатах следствия, приказал немедленно всех расстрелять. Всех до единого. Вам, — шеф посмотрел на майора, — надлежит привести приговор в исполнение.

— Вам удалось вырвать у них признания? — живо повернулся к «майстеру» Зонс.

— Картина действий партизанской группы достаточно ясна, — сухо отрезал шеф. — Нет нужды вдаваться в подробности. Все равно это ничего не изменит.

— А коммунисты? Они, безусловно, были главным ядром группы. Не удалось ли вам установить, каким образом они руководили подпольщиками?

— Было бы наивно предполагать, что коммунисты признаются в этом, — ответил шеф. — Группен–фюрер Шульц допрашивал коммунистов, но только ради формальности. Что касается молодых, то они могли и не знать о роли коммунистов. Впрочем, все это тоже не имеет значения.

— Казнь будет публичной? — осведомился майор. Шеф поморщился.

— Чем меньше будут знать о ней, тем лучше. Главное — побыстрее. Если возможно — сегодня же.

Майор взглянул на Соликовского, хотел что–то сказать ему, но, вспомнив, что тот не понимает по–немецки, приказал переводчику.

— Объясните коротко…

Переводчик быстро передал по–русски сообщение шефа. Соликовский сразу оживился.