«Уважаемый Эгер! — писал штандартенфюрер. — С планом ваших действий я не согласен. Вашу инициативу не одобряю. Вы идете по линии наименьшего сопротивления, а ситуация в вашей зоне требует активных действий. Вы занялись „дедушкой“. Кто вас просил об этом? Кто вам сказал, что он для нас опасен? Почему вы вдруг решили отложить в сторону все текущие дела? Не мешайте ему. Не путайтесь у него под ногами. Направьте все усилия на подрыв влияния коммунистов и разложение организуемого ими народного фронта. Я опасаюсь, что вы смотрите в стекла перевернутого бинокля и не видите, что творится у вас под носом. Вы должны понимать, что волна демонстраций и митингов, захлестнувшая страну, очень неприятна для нас, а вы остаетесь пассивным наблюдателем. Продумайте возможности и средства ликвидации актива компартии, используйте направленных к вам людей, попытайтесь схватить и доставить к нам одного-двух членов так называемого политического бюро ЦК. Нам известно, что сейчас они разъезжают по крупным центрам и выступают открыто. Организуйте инциденты, конфликты, провокации. Активизируйте связи в „кухне“ Махника, путайте карты русским в бюро доктора Крофты.
Вот план ваших действий. Фон Термиц.
P. S. Приобретение „Дравы“ отношу к вашим успехам. Смелее направляйте его действия в русло наших интересов. Но осторожнее с Эльвирой. Могут быть большие неприятности. Вы рискуете многим».
Обермейер чиркнул спичкой и на огне сжег письмо. И дернул же его черт написать штандартенфюреру об этом лорде Ренсимене! Чего доброго, он и в самом деле считает его, Обермейера, безнадежным глупцом… Но откуда же он мог знать, что Ренсимена следует оставить в покое? Догадаться самому? Это не так просто. Штандартенфюрер должен был предупредить его заранее.
Обермейер шумно вздохнул и, поднявшись из-за стола, крупными шагами стал ходить по комнате.
Звонок известил о том, что явился посетитель. Обермейер взглянул на часы. Половина третьего ночи. Кто мог пожаловать так поздно? Вошел Нерич.
— Не ждал тебя. Садись! Что-нибудь срочное? — спросил Обермейер.
Нерич молча протянул ему очередное письмо, полученное из Белграда.
Обермейер читал, стоя посреди комнаты. Нерич смотрел на его неуклюжую, нескладную фигуру и думал о том, что лишь обращение на «ты» напоминает теперь об их прежней дружбе. Остальное ушло. После каждой новой встречи Обермейер держался все официальнее и суше. При каждом удобном случае он подчеркивал свое превосходство, не имея к этому никаких оснований, старался показать себя хозяином положения и не терпел возражений.
— Далеко заглядывают твои земляки, — сказал Обермейер, прочтя письмо. — Поняли, что скоро единственным средством связи для них останется только радио. Ты снял копию?
— Да, конечно, — Нерич подал фотокопию письма.
Прежде чем возвратить оригинал, Обермейер сличил его с копией.
— Кстати, в отношении англичан тебе никаких указаний не дано?
— Ты же читал все письма!
— Да… Правильно. А как думаешь, зачем сюда пожаловал Ренсимен?
— Хм… — Нерич усмехнулся. — Это ясно каждому.
— Именно?
— Он приехал забить последний гвоздь в крышку гроба, в который уложили Чехословакию. После этого гроб можно тащить на кладбище.
— Ты прав, — заметил Обермейер и подумал: «Нерич рассуждает неглупо».
Обермейер сел и пригласил Нерича последовать его примеру.
По давней привычке, вошедшей в плоть и кровь, Обермейер расположился спиной к свету, и Нерич почти не видел его глаз, укрытых в глубоких впадинах. Свет лампы падал прямо на лицо Нерича.
