— Да боже мой… — устало простонал он, поворачиваясь и краем глаза замечая, как она шустро прячет руку и, хихикая, бормочет «Это не я!». — А кто тогда? — Это енот.
Она всегда просыпалась раньше него.
Во сколько бы ни легла, как бы сильно ни уставала, она никогда не изменяла своей привычке. По выходным это ощущалось особенно остро, когда он хотел «просто-господи-боже-подольше-поспать», а она просыпалась раньше и спустя минут десять начинала маяться без дела.
Конечно же, главным клоуном самым лучшим лекарством от скуки был он.
Умолять, обижаться, просить, отворачиваться, ругаться, зарываться в одеяло было бесполезно — если не она достанет, так её будильник, который был установлен на каждый божий день. Естественно, даже просыпаясь до того, как это чудовище заверещит отвратительно весёлую песню, она и не думала его отключать.
В один прекрасный день, начавшийся официально часов семь с половиной назад, сама атмосфера раннего зимнего утра велела спать как можно дольше. Полумрак за окном вбирал в себя весь неяркий свет, который шёл от экрана телефона, который был призван занять её и подарить ему хотя бы полчаса такого прекрасного спокойного сна без душащих объятий, жутких поцелуев по всему лицу и скребущего его душу хныканья, когда она, заигравшись, не рассчитает силу и впишется головой в стену.
Но именно в этот день атмосферный фронт, видимо, повлиял и на неё. Он проснулся от того, что почувствовал, как что-то аккуратно мнёт кончик его носа — единственное, что не было прикрыто одеялом.
— Да боже мой… — устало простонал он, поворачиваясь и краем глаза замечая, как она шустро прячет руку и, хихикая, бормочет «Это не я!». — А кто тогда?
— Это енот.
И смотрит так хитро, весело и ласково, что улыбка против воли расползается на его ещё немного мятом после сна лице. Взгляду её сверкающих в свете экрана глаз и едва сдерживаемым смешкам, готовым сорваться с обкусанных губ, он готов простить — и прощает — даже побудку рано утром в выходной.
— Енот? — Ещё раз уточняет он, устраиваясь поудобнее и раскрывая объятия.
— Ага, — она кивает, плюхаясь к нему в руки. — Он идёт с ночной смены домой, вот зашёл поздороваться.
***
Он не мог не просыпаться с улыбкой. Кто же знал, что этот нелепый воображаемый Енот так прочно войдёт в их жизнь?
Она бессовестно мучила его нос в любое время дня и ночи, прикрываясь Енотом и собственной фантазией, которая раз за разом позволяла ей придумывать причину, по которой он оказался у них в гостях. Прошёл почти месяц, а она ни разу не повторилась и не запуталась в причинах. А ещё радовалась, как ребёнок, находя в карманах конфетки «От Енота». Совершенно точно Енот «приходил» утром в субботу — она сказала, что он идёт домой с работы в ночную смену, ну, а он не стал спорить, ей же виднее.
«Передать привет от Енота» стало для неё ещё одной причиной позвонить. Он, конечно, поворчал для приличия, но всё равно быстро привык — семь из десяти звонков были именно ради этого.
Когда завибрировал телефон, оповещая об очередном входящем от неё, он ожидал снова услышать, что Енот передал привет, и уже был готов выдать недавно придуманную шутку о том, что Енот почему-то приходит только к ней, и ему уже можно начинать ревновать, как чужой женский голос несколькими словами разрушил его мир.
«ДТП… Не справился с управлением… Оттолкнула ребёнка… Состояние тяжёлое…»
Будто бы спустя мгновение после звонка он обнаружил себя в больнице рядом с пожилой медсестрой, которая совала ему под нос какую-то резко пахнущую ватку и настойчиво выпроваживала домой, говоря что-то о палате реанимации и «всё равно сейчас занятом» враче.
…он ждал под дверью ординаторской до самого вечера, хотя из слов врача понял только «состояние стабильно тяжёлое, в сознание не приходила», после чего был буквально вытолкан из больницы.
Домой добрался как в бреду и тут же рухнул в кровать, забывшись глубоким тревожным сном. А утром проснулся от того, что заиграл будильник на её телефоне, который отдали в больнице вместе с вещами.
Вчерашний день не оказался сном. А сегодняшний оказался чёртовой субботой, и он не смог сдержать слёз.
Ну почему именно в такие моменты надо понять, какими бессмысленными были все ссоры, из-за каких мелочей случалось недопонимание, как глупо было ворчать на неё за то, что она будит его, когда скучно, за привычку — пусть и дурацкую — постоянно заводить будильники? Он бы сейчас многое отдал за её настойчивый «тык» в нос, готов был поклясться, что успеет подложить подушку, когда она вновь решит вписаться головой в стену.
Сделал бы всё, что угодно, лишь бы не слышать в очередной раз «состояние стабильно тяжёлое, в сознание не приходила».
***
Даже через несколько дней, тянувшихся, словно месяц, его не пускали к ней. Всё, что разрешалось — через стекло палаты интенсивной терапии смотреть на неё, опутанную паутиной трубок, поддерживавших её жизнь. Она никогда не была худышкой, но сейчас казалась такой маленькой, хрупкой и беззащитной на широкой больничной койке, лишённая возможности самостоятельно сделать хоть один вдох.
