Это я тебя убила полностью

Плевать. Это лишь удобное оправдание, но ведь, возможно, послезавтра я умру. Могу я понюхать собственные цветы?

Могу. Конечно. И даже блеснуть парой печальных метафор – о том, что ландыши останутся после меня, а то и сохранят мое дыхание. Я бы наверняка сделала это, будь рядом Эвер, я уже заметила: с ним на меня находит просто удивительное вдохновение. Нет, не то чтобы вдохновение – ни по демосу, ни по призванию я не творец. Мне вообще все это неблизко – сидеть и что-то выписывать, вырисовывать. Я не думаю красивыми образами, куда чаще – словами, которыми не делятся с приличными людьми. Такая сказка среди наших – или игаптских? – тоже была: про девушку, которая выращивала самые прекрасные цветы в королевстве, но никак не могла найти ни мужа, ни друзей, потому что стоило ей заговорить, и изо рта выпадали жуки и жабы. И все же рядом с Эвером мир кажется мне красивее. Или просто лучше находятся слова.

Мыча что-то самой мне непонятное, пригребаю цветы ближе. Точно надеюсь их обнять – хотя мелкие белые чашечки возмущенно стучат по коже, норовя вынырнуть из-под рук. Ландыши хрупки и капризны, я для них слишком груба, и вдобавок пора бы, наверное, спохватиться. Что, если кто-то все же придет? А я лежу вот так. Как не лежу даже пьяная. Головой в…

Что-то мягко пружинит об спину, а потом над ухом знакомо мурлычут:

– Эй. Человечица. Ты умерла или в тебе проснулась священная хидская корова?

Когти, все… двадцать восемь?.. проходятся по лопаткам, и неожиданно это почти блаженство. Еще неожиданнее – острое чувство без внятного имени, что-то между радостью, благодарностью и беспокойством. Та самая струна внутри меня снова звенит. Удивление. Вот что ее дернуло.

Скорфус все топчется, наминая мне спину, урчит, а я не подаю признаков жизни – ну, кроме вялого мычания. Украдкой борюсь со спонтанной мыслью, которую могу объяснить разве что нервами: он… он как-то избегал меня в эти два дня, нет? Мы говорили значительно меньше, чем обычно; утром – и вчера, и сегодня – его корзинка была уже пуста. Он и не поужинал с нами, и, ложась спать, я оставляла окно открытым, потому что он еще не вернулся. А возвращался ли ночью? Или это я правда все надумываю? Надеюсь, что так. С другой стороны… я волшебница. И большая часть моих надумываний, особенно самых дурных, рано или поздно сбывается.

Решившись, резко переворачиваюсь на спину – чтобы успеть поймать вспорхнувшего Скорфуса за бока и потянуть ближе. Передними лапами он упирается мне в грудь, наши взгляды встречаются, и буквально секунду я, кажется, вижу подтверждение своим опасениям. Но секунды мало: желтый глаз знакомо загорается нахальством, потом сужается, и Скорфус, урча втрое громче прежнего, лижет меня в нос шершавым, слишком длинным для кота языком.

– Боги, фу! – Обиженно разжимаю руки, и он тут же довольно взмывает повыше.

– Обидно. Могу поспорить, если бы тебя лизнул двуногий… – закатывается он.

– Пошел ты! – Но щеки предательски заливает краска.

Он все хохочет, хлопая крыльями и пикируя надо мной ехидной, закопченной совой-переростком. Не вставая, пытаюсь поймать хоть кончик его хвоста, но хвост, как обычно, живет своей жизнью. Солнце бьет в глаза, на небе ни облачка. Все вроде… нормально? Обычно? Да, наверное, я просто себя накрутила; если подумать, насчет Скорфуса я накрутила себя, еще когда он приболел после допроса. Может, я просто слишком дорожу им и слишком привыкла к его компании. Может, все так совпало: видя, сколько сложностей у меня то с физальцами, то с Эвером, Скорфус осознанно старается не оттягивать мое внимание на себя. Может…

– Иди сюда, – зову я, снова протянув руки, и на этот раз он сам усаживается мне на грудь. – Я соскучилась, знаешь?

Не знаю, увидит ли он в словах намек, не знаю, не заявит ли, дразня меня: «А я нет». Просто говорю что думаю, напоминая самой себе о возможном обратном отсчете жизни. Улыбаюсь. Почесываю его за ухом и под подбородком, а другую руку подкладываю себе под голову. И справа, и слева белеют теперь соцветия ландышей, но их запах я замечать почти перестала.

– Чем занималась? – спрашивает он, лениво лизнув лапу. – Подмазывалась ко всем этим нарядным недоразумениям?

– Вроде того. – Пожимаю плечами. Нет смысла это отрицать. – Надеюсь, успешно, хотя с тобой в роли воротника вышло бы лучше, все любят котов. Чем занимался ты?

– Летал… – откликается он неопределенным, задумчивым тоном. – В целом… наверное, можно сказать, что вынюхивал. Все, что воняет.

– И что нанюхал? – Не так чтобы мне нужны пояснения. Хоть бы новости о папе…

– Сильно перележавшую сырную голову в одном из подвалов! – кисло хохотнув, сообщает он, и задумчивость враз сменяется прежним ехидством. – Человечица, слушай, следи повнимательнее за замковыми припасами! А то у тебя все перемрут без мора.

– Эй! – Вот на эти претензии у меня ответ точно есть. Ухмыляюсь, закладывая под голову и вторую руку. – Вообще-то, не тебе ругать меня за неорганизованность! Я знаешь, что сделала, пока лежала с кошмарами? Я ухитрилась организовать все вот это, что ты видел!