Это я тебя убила полностью

– Кстати, эта подойдет Кирии! – Я подхватываю ветку, недавно хлестнувшую Эвера по лицу, и встряхиваю белыми бутонами. – Такая же злобная стерва.

– Орфо!

Он восклицает это строго, быстро отворачивается, но я все же снова слышу этот звук: будто лисенок чихнул. Фырканье, почти смех, тщетно подавляемый. Затем, посмотрев на меня уже тревожно, Эвер срывает злосчастную ветку и какое-то время крутит в руках. Пальцы подрагивают, зубы впиваются в левый уголок нижней губы. Мне это не нравится: он будто мысленно осыпает себя проклятиями за то, что засмеялся. Так не пойдет, лучше пусть осыпает меня.

– Эй, – окликаю тихо, тщетно пытаясь заглянуть в склоненное лицо. – Ты же понимаешь. Я пошутила. И в любом случае Кирия бы не услышала меня; скорее всего, она давно не здесь.

И не она, если копать глубже.

Эвер кивает и, присев на корточки, начинает делить сорванные ветки на большие, маленькие и средние. Не знаю, о чем он думает; не знаю, вспоминает ли Кирию, но мне неловко из-за брошенной остроты. Так или иначе, он пришел сюда… поразмыслить? Что-то осознать? Покаяться? Нужно постараться быть тактичнее, да и раздражать богов, упражняясь в шутках среди могил, себе дороже. Я присаживаюсь напротив Эвера, лицом к лицу, и осторожно открываю рот, ища подходящее ободрение. Позорно не нахожу, но, к счастью, и не надо: возвращается Скорфус, волоча в зубах сразу с десяток длинных душистых вьюнков.

– Схожу сорву немного мяты, – тут же говорит Эвер и, встав, идет в сторону лимона, который я недавно обрывала. За ним действительно растет много пряных трав.

– Чего стоишь, человечица? – Скорфус выплевывает вьюны мне под ноги и снова сворачивается клубком. – Работай давай, или мы отсюда просто не уйдем.

Но, плетя первый венок, я думаю о странном – и нерадостном. Если я умру, кто будет ходить на мою могилу, а главное, что про меня будут говорить? Учитывая, как меня не станет, – вряд ли только хорошее. В основном будут гадать, что я такое натворила. А где я в это время буду? Услышу ли? Так или иначе, даже послать подальше за совсем ужасные сплетни не смогу.

В нашем мире со смертью сложно: ее последствия непредсказуемы. Как правило, ты просто отправляешься на новый круг, но кем будешь – загадка. Король может стать и лягушкой. Если ты умер в глубоком-глубоком детстве, скорее всего, переродишься в той же семье или поблизости, а если угрюмым одиноким стариком – можешь оказаться фамильяром. Возлюбленные часто перерождаются лебедями, охотники – зайцами, убийцы – целителями. То ли игаптяне, то ли наши синекожие соседи из Хиды назвали это Благим Веретеном. Веретено никогда не ломается, и для каждого существа выпрядается на нем свое полотно судьбы. Остановить его, изменить узор не могут и боги: незримое Веретено намного выше Святой Горы и не знает ни божественных, ни смертных рук.

Новый круг – это путь расплетенных нитей и стертой памяти, путь большинства. Все знают о нем и готовятся с рождения. Но, кроме него, есть еще Рой Бессонных Душ. Не путь. Тупик.

Говорят, это вроде бесконечного вихря в Темном Месте, недалеко от чертогов Идуса и Сэрпо. Говорят, именно эти души – их еще зовут призраками или, когда хотят подчеркнуть их жестокую природу, фантомами – и свели Идуса с ума и заманили к себе, чтобы сделать своим собственным богом. «Иди к нам, у нас нет правил». «Иди к нам, ведь ты совсем не так величествен, любим и красив, как твои братья Зирус, Одонус и Арфемис». «Иди к нам, и мы будем восхвалять тебя». Та самая древняя магия, которая позже проникла в кровь к раненому Эверу и наделила Монстра схожим даром. Но настолько мощная, что даже бог Святой Горы не сумел закрыть от нее рассудок. Рой Бессонных Душ – те, кто по каким-то причинам перерождаться не хочет. Устрашающее уродство или болезнь, ведь это желание – неотъемлемая часть души. Этого хотят даже бездушные существа – цветы, деревья: однажды стать чем-то другим. Но люди, животные и фамильяры иногда нарушают это правило, или скорее что-то… ломается у них внутри. Говорят, чаще всего это случается с волшебниками и несчастливцами. Я до сих пор побаиваюсь этого.

Хрустит ветка, снова становится прохладнее. По моим рукам и разложенным на траве побегам проносится длинная темная тень, но когда я вскидываюсь, надо мной только Эвер с охапкой душистой цветущей мяты. Он опускается рядом. Мы одновременно тянемся к вьюнкам и случайно соприкасаемся пальцами. Я отдергиваюсь первой, а в следующий миг слышу тихое:

– Я не думаю, что разобьюсь от этого. Не волнуйся.

Нельзя обманываться: это не разрешение. Скорее ему неловко от того, как смехотворно я себя веду. У нас есть такое выражение – пресвятой стыд. Изначально оно значило, что глупость делаешь ты, а стыдно богам, потом включило и случаи, когда тебе просто стыдно за чужие поступки.