— «И в заключение, если вы вспомните свою тоскующую леди и будете сомневаться в ее чувствах, позволю процитировать мудрецов Эссоса. Любовь возвышенная проявляется в плотских желаниях ярче всего, и именно по ним мы распознаем ее легче. Итак, существуют семь неоспоримых признаков возвышенной любви, и та, что соберет их в себе, несомненно, будет ею являться…», — Аддам перевернул страницу, — дальше только список. Ты посмотри, какая озабоченная! А кому пришло письмо?
— Хольту-младшему. Но он уже всё.
Короткая, очень короткая тишина вернула присутствующих в реальность Зимы, о которой любой ценой в перерывах между сражениями следовало забыть.
— Ну, зачитай нам, что ли, список мудрецов, — нарушил молчание Бронн. Аддам пожал плечами:
— Зачем? У тебя подозрение, что какая-то несчастная девушка питает к тебе, как тут говорится, возвышенную любовь?
— Нахуй любовь! — рыкнул внезапно Клиган, из-за чего сидящий рядом и слегка задумавшийся Подрик побледнел и выронил громыхающий чайник с кипятком, к счастью, всего лишь на землю и наполовину пустой.
Пёс вылетел из палатки, в клубах пара слышны были только ругательства и попытки спасти чьи-то сапоги, ставшие жертвой скверного нрава Сандора Клигана.
— Итак, теперь, когда особо чувствительные особы покинули наше дружеское собрание, мы можем, наконец, покончить с этим? — вздохнул Аддам, — Итак, «Приметы взаимной крепкой любви. Любящие взаимно: пользуются общими вещами. Заботятся друг о друге в малом и великом. Часто прикасаются друг к другу. Ревнуют необоснованно. Имеют свой тайный язык, воспоминания и несбыточные мечты. Любят и изучают все, связанное с предметом своих чувств. Часто смотрят друг другу в глаза».
— Бред какой-то, — зевнул Бракс, — Пейн-младший, драть тебя так и эдак! И сюда накапал воды!
— Я не нарочно, — отозвался надутый Подрик, — это все сир Клиган… то есть, просто Клиган…
— Нервные все, блядь, стали, а тут еще и ты со своей любовью, — с претензией обратился Бронн к Аддаму, и на этом дискуссия на какое-то время перетекла на другие объекты.
Но не окончательно…
Примета Первая
…Потому что проклятый листок и «Семь Примет» вплавились в мозг Бронна отчетливо, как шрамы в лицо Пса, смущение в голос Подрика или противоестественное выражение полного восторга от происходящего — в вид Сэмвелла Тарли.
Бронн не может не анализировать. Не делать выводов. Любопытство с детства было его чертой. Ему интересно всё. Ему интересны все. Единственные, от кого он в Зимнем Братстве старается держаться подальше — это жрецы Огня; у них своя компания, свое излюбленное времяпровождение (сжигание трупов, по преимуществу, иногда перемежающееся с коллективным потреблением всевозможных снадобий и отваров, с последующим созерцанием будущего в языках пламени).
Конечно, есть тяжелые времена. Есть минуты, когда приходится хоронить товарищей, когда нужно думать о будущем или перебирать ошибки прошлого — и это мучительно; но это необходимо, потому что смерть близка. А бывают и часы, дни, когда у Бронна есть время предаваться любимому пороку.
Любопытству. И главным предметом изучения в результате становится чувство между Бриенной Тарт и Джейме Ланнистером. И причин тому немало — список куда как обширнее семи пунктов из письма Аддама.
Прежде всего, одичалые не интересуются наличием особо глубоких чувств перед тем, как устроить возню в мехах. Сам факт возни их тоже не впечатляет — рутина. Никто не придает значения тому, что поймал товарищей за торопливым сношением. Зиму согревают кто как может.
Но Джейме, мать его, Ланнистер, отрицает факт своего особого отношения к леди Бриенне. Джейме Ланнистер уверяет, что все вокруг ничего не понимают. Джейме привык думать, что все кругом идиоты. А значит, все куда как серьезнее рутинной «возни в мехах» — которую сиру Черноводному тоже не удалось ни доказать, ни опровергнуть.
Тем приятнее Бронну лишний раз доискиваться до улик и постигать истину.
— Владеют и пользуются общими вещами, — зачитывает Бронн под нос из запомнившегося списка.
Вообще, начать список, думается рыцарю, стоит с того, что всегда есть «они». Эти двое. Они — и весь остальной мир. Конечно, Тартская Дева бунтует, а Джейме только рад повторять «мы, мы, мы», но все же — есть «они». Есть их мир, их палатка, их границы. Вот, например, они шагают из богорощи, в полумраке мелькают далекие факелы, свежий снег припорошил вчерашние следы; леди Бриенна чуть позади Льва, у костра едва ли поворачивают головы в сторону прибывшей парочки. Пока не раздается:
— У нас с леди Бриенной наметилось внезапное пополнение в семействе, — сияя, как ланнистерское золото, сообщает Джейме. Свирепый взгляд упомянутой леди и ее негодующий рык не остановил свидетелей: раздался свист, послышались поздравления.
— Ставлю на двойняшек! — тут же подал голос Бронн.
— Пацан, — раздалось от кого-то из Ланнистеров.
— Тройня, — мрачно пробубнил Тормунд, — она может. Они должны были быть моими.
— Вы идиоты! — стонет Бриенна, делая отчаянные жесты руками, — вы, все, озабоченные полоумные…
