Мы бросились друг другу в объятия, будто притянутые мощным магнитом. Как две реки, которые берут начало из противоборствующих друг другу источников, катят на своих волнах эмоции всего мира, расталкивают горы и долины и вдруг сливаются в одно целое в вихре пены и брызг. Я ощутил взаимное проникновение наших старых тел, шорох одежды смешался с шелестом дряхлой плоти. Время взяло паузу. Мы остались одни на всем белом свете, крепко сжали друг друга в объятиях – с той же силой, с какой когда-то держались за свои мечты, убежденные в том, что стоит хоть немного ослабить хватку – и они тут же развеются как дым. И пока нас захватил ураган охов и вздохов, наши изношенные скелеты опирались друг на друга, чтобы не упасть. Мы превратились в живые нервы, в два оголенных электрических провода, в любое мгновение грозившие коротким замыканием, в двух постаревших мальчишек, неожиданно предоставленных самим себе и всхлипывавших на глазах у толпы незнакомцев.
«Месье Юнеса Махиеддина просят срочно пройти на посадку к выходу 14», – вернул нас к действительности женский голос из громкоговорителя.
– Куда ты пропал? – спросил я, отступая на шаг, чтобы лучше его разглядеть.
– Я же здесь, все остальное не важно.
– Согласен.
Мы вновь обнялись.
– Как же я рад!
– Я тоже, Жонас.
– Вчера и позавчера ты болтался где-то поблизости?
– Нет, я был в Ницце. Сначала позвонил Фабрис, костерил меня последними словами, потом Деде. Я сказал, что никуда не поеду. А утром Изабель чуть не пинками выставила меня за дверь. В пять часов утра. Я гнал как сумасшедший. В моем-то возрасте.
– Как она?
– Все такая же, какой ты ее когда-то знал. Неутомимая и неисправимая… А ты?
– Не жалуюсь.
– Выглядишь неплохо… Деде видел? Знаешь, он очень болен. И приехал только ради тебя… Встреча прошла хорошо?
– Сначала хохотали до слез, потом плакали.
– Представляю.
«Месье Юнеса Махиеддина просят срочно пройти на посадку к выходу 14».
– А Рио? Как там Рио?
– Приезжай и сам все увидишь.
– Меня простили?
– А ты? Ты сам простил?
– Я слишком стар, Жонас, и больше не имею возможности гневаться. Малейший намек на злобу меня буквально убивает.
– Послушай… Я живу в том же доме, окна которого выходят на виноградники. Теперь живу один, вдовствую, жена умерла больше десяти лет назад. Сын женился и переехал в Таманрассет, дочь преподает в университете Конкордиа в Монреале. В месте недостатка не будет. Выбирай комнату по вкусу, они все в твоем распоряжении. Деревянная лошадка, которую ты мне подарил, прося прощения за выволочку, устроенную мне из-за Изабель, стоит на том же месте на каминной полке.
Ко мне подошел немного смущенный служащий «Алжирских авиалиний»:
– Вы улетаете в Оран?
– Да.
– Вы Юнес Махиеддин?
– Да, это я.
– Пожалуйста, поторопитесь, до взлета осталось всего несколько минут, все ждут только вас.
Жан-Кристоф подмигнул и сказал:
– Табка ала хир, Жонас. Ступай с миром.
Он заключил меня в объятия. Я почувствовал, как дрожит в моих руках его тело. Мы стояли так целую вечность, к большому огорчению служащего. Жан-Кристоф выпустил меня первым. Глаза его покраснели. Превозмогая застрявший в горле комок, он сказал:
– А теперь беги.
– Буду тебя ждать, – ответил я.
– Я приеду, обещаю.
Жан-Кристоф улыбнулся.
Я торопливо зашагал, наверстывая упущенное время. Служащий «Алжирских авиалиний» прокладывал мне в толпе дорогу. Я прошел через рамку металлоискателя и миновал пограничный контроль. Уже собираясь переступить порог транзитной зоны, я поднял голову, чтобы последний раз взглянуть на то, что собирался оставить навсегда, и увидел их
