Впоследствии Кейт и сама не могла понять, как давно она планировала свой поступок, сама этого не осознавая. Возник ли этот план однажды утром, когда она проснулась от рева детей в два голоса и визга пожарной сигнализации из-за того, что Эндрю сжег тост? Или когда Оливия сказала, что не покажет ей Делию? Неужели она уже тогда начала топать ножкой, будто упрямый ребенок? Утро, целых пять часов наедине с проблемами, казалось совершенно невыносимым. К полудню она одела детей для прогулки, натянув шапочку Кирсти поглубже, чтобы прикрывала лицо. Когда она была так укутана, люди не всегда замечали неладное. Девочка могла показаться обычной малышкой, а не ребенком, страдающим от… болезни, которой даже не было названия. Люди часто спрашивали, что это за болезнь, но Кейт не знала, что им ответить, и часто они смотрели на нее так, словно она – плохая мать и сама виновата, что не знает названия хвори, от которой страдает ее дитя. То, что можно назвать, можно и понять. Можно найти людей в той же лодке. Можно бороться. Но у них не было даже такой возможности. От чувства несправедливости Кейт хотелось иногда сжать кулаки и орать на людей.
– Мы идем повидаться с Ливви, – сказала она Кирсти.
Время от времени, пристыженная попытками Эндрю, Кейт пыталась с ней разговаривать. Иногда она замечала какой-то проблеск, ощущение тревоги, печали или даже радости, случайное хихиканье без причины, и тогда Кейт казалось, что дочь все понимает. Но не казалось ли ей? Невозможно понять.
– Она не хочет, чтобы мамочка видела ее малышку. А почему? Нам ведь хочется это узнать, верно?
Глаза Кирсти, голубые, как и у матери, уставились в пространство. Разумеется, она не понимала. Кейт ощутила ужасающий прилив нежности, и к глазам подступили слезы. Все это было несправедливо. И каждое утро она просыпалась, а улучшения не наступало.
Адам сидел в гостиной и с неистовой сосредоточенностью собирал конструктор. Кейт всегда хвалила его: «Как здорово, милый!» Но втайне она тревожилась. Должен ли он быть таким нелюдимым, таким молчаливым? Он уже довольно хорошо говорил, но редко был многословен. Возможно, его просто оглушал шум и суета вокруг сестры, так часто оказывавшейся на краю гибели. Быть может, через несколько месяцев, когда он пойдет в детский сад, станет легче.
– Собирайся, мы идем гулять.
– Не хочу.
– Ну, что делать. Надевай ботинки.
Толкая перед собой коляску с извивающейся Кирсти и таща на ремешке за руку возмущенного Адама, Кейт направилась к многоквартирному дому, где, как она знала, жила Оливия. Ее никто не звал. Праведный гнев заставил Кейт нажать на кнопку звонка. Через стекло она могла разглядеть в прихожей чистый ковер и растение в горшке. Разумеется, отец Оливии позаботился о том, чтобы она жила в приличном месте. Кейт знала, что он был какой-то большой шишкой в правительстве, одним из тех безликих людей, что заседают в комиссиях и негласно решают судьбы миллионов.
Кирсти заверещала писклявым голосом, который Кейт не выносила, а Адам тут же начал капризничать.
– Я туда не хочу, мамочка. Не хочу! – канючил он.
Его любимая фраза. Он был консервативным и неловко чувствовал себя в незнакомых местах или с незнакомыми людьми. Едва ли не боялся их, хотя Кейт и не представляла себе причин подобного поведения. Она отключилась от шума, производимого детьми. Она давно этому научилась. Происходящее не имеет к ней никакого отношения – просто посторонний шум, вроде отбойного молотка или хлопка неисправного двигателя. За матовым стеклом показалась размытая фигура Оливии. Когда дверь открылась, Кейт увидела на Оливии джинсы – прежде она не видела ее в такой одежде. Волосы, стянутые в хвост, грязная футболка – это что, пятно от йогурта? В общем, совсем другой человек. Обычная мамочка.
С запозданием Кейт поняла, что даже не придумала предлога для своего визита. Она просто смотрела на подругу под крещендо криков Кирсти.
– Ливви! Ливви! Я ненавижу маму! – закричал Адам.
Эти звуки были символом плена, в котором томилась Кейт. Но ведь она сама этого хотела, разве не так? Она всегда планировала стать матерью, двое детей к тридцати – план выполнен точно в срок. Но мог ли кто-нибудь представить себе такое? Это ощущение, что у тебя в жизни больше никогда, ни на секунду не будет возможности подумать только о себе?
– Заходите, – Оливия распахнула дверь, и Кейт ощутила решительную перемену ролей: обычно это она приглашала Оливию в свое пространство.
– Мне снять?.. – она вдруг побеспокоилась об обуви.
За дверью квартиры Оливии кремовым оазисом раскинулся ковер.
– Если не трудно.
Она стянула кроссовки и, несмотря на громкие жалобы, убедила разуться Адама. Оливия говорила что-то о напитках.
– Может, налить Адаму сока или еще чего-нибудь?
Глаза Кейт жадно метались по сторонам, пока уши занимал шум, производимый обоими детьми. Квартира Оливии была тихая и милая: картины, книги, ароматические свечи – полная гармония. А за столом, оторвавшись от поедания крошечными ручками ломтиков огурца, сидел ангелочек.
