Трикси сидела в кресле у окна, укутанная в полотенце. На голове ее, несмотря на жару, была вязаная шапочка. Изможденное бледное лицо ожило при виде Кейт. Медсестра оставила их наедине. Комната была прекрасна. На деревянном столе стояла дорогая кофемашина, лежали журналы и органические снеки. И все равно место было не из тех, куда люди попадают по собственной воле.
Кейт села.
– Как ты?
Трикси пожала плечами и показала неопределенный жест.
– Жива.
– Рада слышать. Ела сегодня что-нибудь?
Этот вопрос не следовало задавать, но наступал момент, когда приходилось это делать, потому что ничего больше не придумывалось.
– Заставляют. И нет, я не употребляю наркотики, потому что не могу их достать.
Кейт посмотрела ей в глаза и увидела в их зелени блеск. Почему-то эта слабая, болезненная девушка стала одной из немногих, с кем она могла быть по-настоящему честной, и это казалось странным.
– Он не придет? – спросила Трикси, охрипшим от рвоты и постоянного использования желудочных зондов.
– Мне очень жаль, но нет.
Лучше быть честной. Она положила ладонь на холодную белую руку Трикси. Никакой реакции. Кейт не стала и пытаться придумать мужу оправдание.
Трикси посмотрела на нее.
– Что-то случилось? У тебя сумасшедший вид.
– Спасибо. Да, случилось. Твой отец… – Трикси пошевелилась. – Конор, – поправилась Кейт. – Купил права на книгу.
– Это его работа.
– Да. Но это не простая книга. В ней есть я.
А может быть, ее там нет. Она не знала, что хуже.
– Правда? – это привлекло внимание Трикси, что случалось редко.
– Ее написал мой бывший. О… о нашей дочери.
Ей было трудно произнести это слово. Оно казалось ложью, особенно в присутствии Трикси. Кейт никогда с ней об этом не разговаривала, но девушка должна была знать, как она поступила с собственными детьми, должна была на каком-то уровне понимать, что Кейт нельзя доверять полностью. – Ты знаешь, она… Знаешь, что с ней. В общем, она научилась говорить, по-видимому, языком жестов. Я не думала, что это возможно. Он написал об этом книгу.
Она все еще пыталась осознать эту информацию. Кирсти научилась говорить? Как?
И главное – что она могла сказать?
– И Конор хочет снять по этой книге трогательный фильм? Он знает, что это о твоей семье?
– О да. Это его не остановит.
Трикси с трудом выпрямилась в кресле. Она выглядела как больная раком, но все страдания причинила себе сама.
– Конор верен себе. Имеешь полное право от него уйти.
Кейт вздохнула.
– Не знаю, что делать. То ли съездить к ним в Англию, то ли подать в суд или что-то в этом роде… или даже…
– Снова сбежать.
– Ну, да.
Это было ее главным желанием. И все же она была здесь, хотя и не обязана была приезжать. Должно же это было что-то значить.
– Думаешь, они захотят тебя увидеть?
Кейт думала об этом – о семье, от которой она сбежала пятнадцать лет назад. Об Эндрю, своем муже. Об Адаме, вечно озлобленном сыне. И о Кирсти, и тут мысли всегда ее подводили, превращаясь в стремительную реку боли, подернутую тонкой корочкой льда.
– Честно? – вздохнула она. – Понятия не имею.
– И все-таки, зачем мы это делаем?
Эндрю использовал «голос Кейт», как и всегда в последнее время. Звучало так, словно кто-то пытается выдавить благоразумие через сито.
– Говорят, это хорошо.
– О… Так будет лучше для Кирсти?
– Я просто думаю, что это может нам помочь… во всем.
Эндрю аккуратно повернул машину за угол. Она понимала его правоту. Да, они должны были что-то сделать. Они больше не могли жить по-прежнему, погрязая в своем горе. За прошедшие годы он предлагал разные решения: сходить к семейному консультанту, нанять помощника за свой счет, продать дом и переехать в более дешевое жилье. Ни один из вариантов не был осуществим и не устраивал ее, поэтому она и согласилась на такое решение.
