Это настигнет каждого полностью

Он [отец] слушал болтовню мальчиков о хищных животных: что они красивы, что оправдание им - в ритме их шагов; что, вопреки расхожему мнению, следует признать: их жертвы истекают кровью в состоянии взаимного садистского любовного опьянения, когда сама боль становится наркозом, усыпляющим страх перед смертью как неизвестностью[18]. Куда больше лишена надежд противоположная ситуация: рыба на крючке, раненый гарпуном кит, скотина на скотобойне.

И наконец, гибель на скотобойне оказывается всеобщей или наиболее типичной судьбой, в равной мере ожидающей и людей, и домашних животных, а также метафорой любого неожиданного удара судьбы (с. 218, 737):

[Слова Перрудьи:] Я верую в Бога, Ойстейн. Но я его ненавижу. Я бы хотел быть поэтом. Хотел бы описать это тварное существо: человека. Описать один день. <...> Страх перед секундами. И еще больший страх - перед смертью. Перед этой свинобойней.

[Ощущение Перрудьи:] Он был тушей забитого быка на колоде для разделки мяса - тушей, которую сейчас выпотрошат.

Страх перед смертью - сквозная тема творчества Янна. Как и связанный с этой темой шумеро-аккадский миф о двух неразлучных героях, один из которых умер раньше другого, - эпос о Гильгамеше и Энкиду.

Названия романа «Это настигнет каждого» и новеллы «Свинцовая ночь» восходят к трактовке упомянутых тем в «Реке без берегов»[19]. Во второй части «Записок» (с. 210) Аниас Хорн, застигнутый грозой, обращается к своей лошади:

«Илок, - сказал я и прижался к ней мокрым телом. Я вскочил на нее, склонился к ее шее. - Нас могла бы поразить одна молния». Мелькнула мысль, что я хотел бы умереть в тот же миг, что и Илок, мы бы потом гнили вместе. Я ощутил страх смерти, одновременно с уверенностью, что смерть есть то Неизбежное, которое непременно нас настигнет.

Тема смерти и тема человеческой близости объединяются в монологе Ионафана из пьесы «След темного ангела» (с. 421):

Сегодня меня настигла человеческая судьба, о которой я прежде не подозревал: быть врученным кому-то, кто по видимости является моим подобием, как если бы я выносил его в своем чреве. У меня такое ощущение, будто, оказавшись вблизи тебя, я впервые врос в мироздание, познал пронизывающий его смысл...

В той же пьесе дается очень важная для понимания романа трактовка мотива ранения (в живот)[20]. Солдат-амалекитянин рассказывает Давиду о смерти Ионафана (с. 570):

Он заранее предсказал свою смерть. «Я умру от удара в самую мягкую часть тела, где сокрыто, в кучерявом беспорядке собрано то непостижимое, что приводит в движение все во мне. Мне будет позволено после этого дышать еще четверть часа, чтобы я, прободенный насквозь, отстраненный от всех желаний, мог в последний раз спросить себя, что же она такое - моя жизнь, которая не была дана никому другому, а лишь мне одному».

Название новеллы, «Свинцовая ночь», отсылает ко второй части «Записок Густава Аниаса Хорна» (с. 223). Когда умирает Тутайн, Аниас Хорн заканчивает симфонию «Неизбежное» и пишет музыку на слова «Эпоса о Гильгамеше»[21]. Вернувшийся из царства мертвых Энкиду на вопрос друга, что он там видел, отвечает:

«Не скажу я, друг мой, не скажу я, друг мой,

Если б закон Земли, что я видел, сказал я -

Сидеть тебе и плакать!»

Густав Аниас Хорн пишет:

«Последние тридцать тактов дались мне с трудом. Никаких картин, никаких представлений больше не было, остались лишь цепочки формул и правила контрапункта; содержание же музыки - стена из серого свинца: ничего не знать, не чувствовать, не мочь. Друг мой, тело мое, которого ты касался, веселил свое сердце, - как старое платье, едят его черви!

Позже Хорн говорит о своем преодолении такого страха (там же, с. 598):

Вновь и вновь все-таки получается так, что я приветствую мир как нечто, изначально внушающее мне доверие, - и всякий головокружительный страх проходит... потому что тот фантом, что скрывается за вещами,- подлинные, особые пространственные измерения из свинца и света - не будет у меня отнят.

Но еще задолго до «Реки без берегов», в романе «Перрудья», Янн, ничего не объясняя, вставляет в текст лист написанной им самим партитуры на процитированные выше слова Энкиду («Не скажу я...») - вставляет его как иллюстрацию к словам друга Перрудьи Хайна, который рассказывает свой сон, по сути очень похожий на то, о чем идет речь в новелле «Свинцовая ночь» (с. 573-574):