– Вот что, Умеш, тут для тебя вчерашний творог оставлен. Поешь, но помни, никогда больше не занимайся такими делами! – сказала она.
Умеш, вконец расстроенный, мог лишь пробормотать:
– Почему ты не съела его вчера, мать?
– Я не так люблю творог, как ты, – ответила Комола. – Ну, Умеш, теперь у нас есть все, кроме рыбы. Чем же без нее я накормлю господина?
– Я бы мог достать рыбу, мать, но ее ведь не возьмешь без денег.
Комола снова принялась вразумлять его. Она сурово нахмурила свои красивые брови:
– Я никогда еще не видела такого непонятливого мальчика, как ты, Умеш. Разве я заставляю тебя доставать что-нибудь без денег?
У Умеша уже успело сложиться мнение, что Комола считает нелегким делом просить у Ромеша деньги. А кроме того, Ромеш ему не нравился. Поэтому Умеш не принимал Ромеша в расчет, и все нехитрые планы мальчика направлены были на то, чтобы вывести из затруднительного положения только Комолу и себя самого. За баклажаны, зелень и бананы он теперь был спокоен, но решить вопрос с рыбой оказалось ему не под силу. В этом мире одним бескорыстным почитанием не заработаешь ни капли молока, ни кусочка рыбы – все требует денег. Поэтому неимущему почитателю Комолы свет казался очень суровым.
– Если бы ты как-нибудь получила от Ромеша-бабу хоть пять пайс, мать, я принес бы тебе большого карпа, – виновато сказал Умеш.
Комола заволновалась:
– Нет, нет, я больше не разрешу тебе уходить с парохода. Если ты еще раз останешься на берегу, пароход не остановят!
– Да нет, зачем мне уходить? Сегодня утром наши матросы сетями поймали большущую рыбу. Они, я думаю, половину продадут.
Услышав об этом, Комола поспешно принесла рупию и, вручив ее Умешу, сказала:
– Принесешь сдачу.
Умеш доставил рыбу, но сдачи не принес, заявив, что матросы не хотели отдавать карпа меньше чем за рупию. Комола догадалась, что он говорит неправду, и сказала с улыбкой:
– На следующей остановке придется разменять деньги.
– О да, это совершенно необходимо, – с невозмутимым видом подтвердил Умеш, – нечего рассчитывать на сдачу после того, как покажешь целую рупию.
В этот день, принявшись за еду, Ромеш воскликнул:
– Замечательно вкусно! Но откуда ты раздобыла все это? Что я вижу! Неужели голова карпа? – Он взял рыбью голову и торжественно приподнял ее. – Да, это не сон, не мираж, не игра воображения, – это реально существующая головная часть рыбы, которую называют Cyprinus rohita – красным карпом.
Таким образом, полуденная трапеза закончилась вполне мирно. После обеда Ромеш уселся в шезлонге отдохнуть. А Комола стала кормить Умеша. Рыба с чоччори так ему понравилась, что его аппетит с каждой минутой принимал все более угрожающие размеры.
– Не хватит ли, Умеш? – сказала наконец обеспокоенная Комола. – Я оставила тебе еще на вечер.
За хозяйственными хлопотами и веселыми шутками Комола не заметила, как рассеялось ее утреннее пасмурное настроение.
День подходил к концу. Солнце клонилось к закату и своими косыми лучами уже забралось под палубный тент с западной стороны. По вздрагивающему пароходу прыгали бледные зайчики вечернего солнца. Узенькими тропинками, которые вились по обоим берегам среди нежной зелени осенних нив, к реке спускались женщины с кувшинами, чтобы набрать воды для вечернего омовения.
Солнце уже скрылось на западе, за бамбуковыми зарослями, когда Комола окончила приготовление пана, умылась, причесалась и, переменив сари, была готова к ужину. Как и накануне, пароход на ночь бросил якорь у какой-то пристани.
Приготовления к ужину отняли у Комолы немного времени, так как с утра оставались овощи. К ней подошел Ромеш и сказал, что днем очень плотно поел и ужинать не будет.
– Совсем ничего не хочешь? – огорчилась Комола. – Может быть, хоть кусочек рыбы съешь?
– Нет, не хочу, – бросил Ромеш, уходя в каюту.
Тогда все, что было, – и рыбу и чоччори – Комола положила на тарелку Умеша.
– Почему ты себе ничего не оставила, мать? – спросил Умеш.
– Я уже поела.
Итак, на сегодня все дела ее маленького плавучего хозяйства были окончены.
Лунный свет заливал своим сиянием землю и отражался в воде. Деревень поблизости не было, и над нежно-зелеными безлюдными просторами рисовых полей, словно женщина в ожидании любимого, бодрствовала прозрачная тихая ночь.
На берегу, в крохотной пароходной конторе, под железным навесом, сидел на стуле чахлый конторщик и при свете маленькой керосиновой лампы что-то подсчитывал. Ромеш хорошо видел его через открытую дверь конторы. «Как бы я был счастлив, если бы судьба назначила мне такое скромное, но зато несложное существование, – тяжело вздохнув, подумал юноша, – вести конторские книги, исполнять свою работу, выслушивать брань хозяина за ошибки в счетах и поздно вечером уходить домой!»
Наконец свет в конторе погас. Служащий запер дверь, поплотнее закутался в шарф, вероятно, опасаясь ночной прохлады, и медленно двинулся в путь. Постепенно фигура его скрылась в темноте среди полей.