Знаешь, ма, мне было тогда все равно, и я, не раздумывая, сказал, что женюсь на этой девушке. К тому же я давно решил жениться на молоденькой девушке, исповедующей правоверный индуизм, чтобы сделать тебе приятное. Я понимал, что, если введу в наш дом взрослую девушку из «Брахма-Самаджа», это не принесет никому из нас счастья.
Бхупен был несказанно удивлен.
– Что ты говоришь! – воскликнул он.
Но я ответил:
– Не уговаривай. Это решено.
– Нет, ты серьезно?
– Совершенно! – ответил я.
В тот же вечер Тарини Чатудже навестил нас. Перебирая в руках свой брахманский шнур, он сказал:
– Вы должны помочь мне. Посмотрите на девушку. Не понравится, тогда дело другое. Только не слушайте моих завистников.
– Мне не нужно смотреть на нее, – ответил я. – Назначьте день свадьбы.
– Послезавтра – благоприятный день. Вот и устроим свадьбу, – сказал Тарини.
За его поспешностью таилось желание как можно меньше потратиться на свадьбу. Итак, свадьба состоялась.
– Свадьба состоялась! – в смятении повторила Кхемонкори. – Что ты говоришь, Нолин!
– Да, состоялась. С женой мы сели в лодку и после полудня отправились в путь. К вечеру неожиданно налетел горячий смерч, чего никогда не бывает в месяце фальгун. Вмиг нашу лодку перевернуло, как перышко.
– О боже! – простонала Кхемонкори, похолодев от ужаса.
– Спустя некоторое время, – продолжал свой рассказ Нолинакхо, – я пришел в себя и увидел, что барахтаюсь в воде. Вблизи не было ни лодки, ни моих спутников. Выбравшись на берег, я заявил в полицию. Искали долго, но безуспешно.
– Что было, то прошло, – с трудом вымолвила побледневшая Кхемонкори. – Больше никогда не напоминай мне об этом. Как подумаю, сердце мое разрывается на части.
– Я никогда ничего не рассказал бы тебе, – ответил Нолинакхо, – если бы ты не настаивала на свадьбе.
– Неужели после этого несчастья ты никогда не женишься?
– Нет, не из-за этого, ма. Но вдруг девушка спаслась?
– В уме ли ты? Если бы она спаслась, то дала бы знать о себе.
– Но ей ничего обо мне не известно. Для нее нет более незнакомого человека, чем я. Мне кажется, что и лица моего она не рассмотрела как следует. Приехав в Бенарес, я послал свой адрес Тарини Чатудже. Он сообщил мне, что у него нет никаких сведений о Комоле.
– Ну, и что же?
– Тогда я решил, – продолжал Нолинакхо, – что лишь по прошествии года смогу считать ее погибшей.
– Ты всегда все преувеличиваешь! – воскликнула Кхемонкори. – Зачем ждать целый год?
– Год скоро кончится, ма, – ответил Нолинакхо. – Сейчас огрохайон, поуш[94] считается неблагоприятным месяцем для заключения браков, а затем еще два месяца – магх и фальгун… и все.
– Ну, хорошо, – согласилась Кхемонкори. – Но ты будешь все это время считаться помолвленным. Я уже обо всем договорилась с отцом Хемнолини.
– Человек может только предполагать. Будем же уповать на того, кто один может решить судьбу человека, – сказал Нолинакхо.
– Пусть будет так, мой мальчик. Меня до сих пор охватывает дрожь, когда я вспоминаю твой рассказ.
– Этого я и опасался, ма. Ты теперь не скоро успокоишься. Стоит тебе разволноваться, и ты долго не можешь прийти в себя. Поэтому я и не хотел ничего говорить.
– И хорошо делал, сын мой, – сказала Кхемонкори. – Не знаю, что теперь со мною стало. Услышу о каком-нибудь несчастье и потом никак не могу отделаться от чувства страха. Я боюсь открыть письмо, опасаясь, что в нем – плохая весть. И вас всех просила не рассказывать мне ничего. Очевидно, мне пора покинуть этот мир. Иначе зачем бы судьба нанесла мне еще один удар?
Когда Комола дошла до берега Ганги, холодное, зимнее солнце спустилось до самого края тусклого небосвода. В надвигающихся сумерках Комола почтительно приветствовала уходящее светило. Она брызнула на голову водой из Ганги и, войдя в реку, зачерпнула пригоршней воду, затем вновь вылила ее и бросила в священную Гангу цветы.
Выйдя из воды, она склонилась в поклоне, мысленно прощаясь со всеми, кого она почитала. Поднимаясь с земли, она вспомнила еще об одном человеке, которого обязана была почитать. В ту единственную ночь она не посмела ни поднять голову, ни посмотреть ему в лицо. Когда они были вместе, она сидела, потупившись от смущения, боясь взглянуть даже на его ноги. В их брачной комнате он перекинулся несколькими словами с другими девушками, но, окутанная стыдом, словно покрывалом, Комола не расслышала и этих немногих слов. И сейчас, стоя здесь, на берегу реки, она изо всех сил пыталась воскресить в памяти звук его голоса, но не могла.
Свадебный обряд, продолжавшийся почти всю ночь, так утомил ее, что Комола не помнила, где и когда она уснула. Проснувшись рано утром, она увидела, что соседка, хихикая, трясет ее за плечи, пытаясь разбудить. Рядом с Комолой на ложе никого не было.
И теперь, в последние мгновенья жизни, у нее не осталось ничего, что могло бы напомнить ей о ее господине. Темнота окутала его облик. Она не помнила ни его лица, ни голоса – она ничего не помнила.
