– Обижаешь. Помнишь, еще наши бабушки ореховое варенье варили на одном балконе. На то мы и есть старые соседи. Друг для друга стена и опора. Иначе нельзя… – Потом тихо добавил: – А пять лари не надо. Я за тебя положу. У тебя и так стресс.
Покупаю мандарины по 50 тетри. Продавщица спрашивает:
– У тебя сумка есть?
– Есть.
– О, хорошая. Много влезет. Возьми – ну еще пять кило. Варенье сваришь.
– Да я не хочу.
– Вай, что сказать… Тогда бери хоть еще кило. Просто так. Меня обманули, гнилые кульки подсунули. Рвутся. А мандарины, смотри, некуда девать. Жаль такую сумку прочную напрасно упускать.
И сыплет мне добавку на глаз несчетно.
Потом благословляет дежурно:
– Кушай на здоровье.
Сына в школу отвела и иду себе в библиотеку. Тут кто-то меня тормозит:
– Как ты? Ребенок где?
Не сразу поняла, что это та самая бабушка у тополя возле магазина «Спар», мимо которого мы ходим каждый день. Да и не бабушка это вовсе, оказывается, а примерно моего возраста женщина в черном. Судя по акценту, из Западной Грузии. Лицо у нее светлое, улыбается. Кстати, постоянно в хорошем настроении, что для меня высший пилотаж.
Отвечаю на автомате:
– В школе.
Она меня по щеке потрепала и дальше пошла к своему тополю с кружкой сидеть.
Помахала рукой:
– Будь здорова. Ребенку привет.
И есть же у нее настроение на эти реверансы с человеком, который просто проходит мимо…
Многие говорят, что город уже не тот. Дух изменился и прочее. Ничего подобного. Иду вчера на урок, со мной заходит в лифт молодая девушка. Видная такая, светлые волосы спиральками, мини-юбка. Короче, не из прошлого столетия. Смотрит на меня, опускает в щель 10 тетри, улыбается и нажимает нужный мне этаж.
– Ва! Откуда знаете, куда мне надо?
А корпус[1], учтите, громадный.
Она отвечает:
– Ехали мы как-то, я запомнила. Вы, наверное, учительница, к Дачи ходите. Поцелуйте его от меня.
Улыбнулась и вышла.
Захожу в обувной магазин. За столом сидит продавщица. Здороваюсь с ней и, осмотрев полки, спрашиваю, нет ли вот таких туфель другого размера.
– Нет, только этот остался, – отвечает. – Точно такую пару вы брали в прошлом году. Ведь так?
– Откуда знаете?!
– Помню. Была моя смена. Вы пришли с маленьким мальчиком…
– Я не помню, что ела вчера.
– О, склероз – плохая штука. А я помню всех, кто заходит в магазин, у кого какой размер ноги.
Вышла оттуда удивленная. Этот крошечный магазинчик довольно далеко от моего дома, примерно в четырех остановках.
Хотя чему удивляться. Это Тбилиси, детка!
Лето у Васико, сколько он себя помнил, ассоциировалось с обезлюдевшим двориком на Клары Цеткин и его бабушкой Ламарой, стиравшей овечью шерсть из старых матрасов.
Стирка матрасов была для Ламары-бебо коронным ритуалом, основой основ, на которой базировалось мироздание. Начинался ритуал с того, что старушка долго вглядывалась в чистое, без единого облачка, голубое небо, приставив к глазам узловатую сморщенную ладонь. И по ведомым ей одной приметам определяла, что в ближайшую неделю дождя не будет, даже если его обещала вечерняя информационная программа «Моамбе».
Потом поднимала дикую суматоху в комнатах на втором этаже.
Распарывала все матрасы, вынимала аккуратнейшим образом из недр чехлов шерсть до последнего завитка и занимала все ведра – шерсть отмокала в мыльном растворе. Потом зигзагами курсировала между ведрами со специальной метровой палкой – мешала однородную массу, чтоб лучше отстиралось.
Несколько раз промывала под проточной водой уже чистую шерсть и складывала в огромный марлевый мешок – стекать. Следующий этап был не менее важным. Ламара-бебо оккупировала деревянный балкон, оставив для прохода узенькую тропинку сбоку, и ровными пирамидками раскладывала шерсть на чистых тряпках. Дня два-три шерсть сохла под палящим солнцем, и десять человек соседей вынуждены были ее обходить. Ламара-бебо периодически выходила на балкон зорким глазом проконтролировать сохранность пирамидок, не сдуло ли их ветром.
Удостоверившись, что шерсть почти высохла (если шерсть пересохнет, ее потом не распушить), бабушка приносила крохотную скамеечку и кизиловый прут, который бережно хранился в подвале. Как-то Васико попытался использовать его в качестве меча в бою с соседскими мальчишками. Итог был печальный: в пылу сражения прут сломался, и у Ламары чуть не случился сердечный приступ.
– Ну где я еще найду такую палку для шерсти? Вай, вай, вай. Уже десять лет она у меня. Так хранила, так хранила, и вот…
С трудом нашли замену. Потому что стегать шерсть – еще тот тонкий процесс, не каждый прут годится.
В итоге к концу недели Ламара-бебо набивала матрасы чистой шерстью, не в пример пушистее и воздушнее, чем прежде.
Уговорить бабушку отдать матрасы в стирку было невозможно. Она боялась, что в процессе мытья какой-нибудь злопыхатель подложит джадо[2] в кучу завитков, и все, пиши пропало. Конец выстраданному семейному благополучию, которое удалось пронести сквозь бурный XX век без особых потерь.
