В участке Миша пробыл недолго, подписал какие-то бумаги. Вышли на свежий воздух. Было уже за полночь.
— Вы ведь не местный?
— Я не местный нигде. Я бродяга. Я ром. Цыган. Перекати-поле. Но так получилось, что играю в оркестре в «Большой Московской». Вы там бываете?
— Нет. Мне это место не по карману.
— Я хочу вас отблагодарить, господин офицер. Приходите туда в пятницу, можете с дамой. Я придержу за вами столик. Угощение тоже за мой счёт. И кстати, вас как-то зовут? Или я подзабыл?
— Георгий. Георгий Верин.
— Очень хорошо, Георгий. Буду вас ждать. Я ваш должник!
— И вам спасибо за приглашение. Непременно воспользуюсь. Будьте осторожны на улицах. Это ведь Ростов.
— Что Ростов, что Одесса. Одесса — мама, Ростов — папа, не так ли у вас говорят?
— Возможно. В Одессе не бывал.
— Побывайте непременно. Окажетесь в бесконечном восторге. Всего наилучшего!
Миша поскорее выбрался на освещённую Садовую. Стало веселее. Судьба вновь поиграла с ним, как кошка мышкой, и отпустила. Значит, на что-то Миша ещё нужен этому позабытому Богом миру.
3.
Павел Александрович стоял у раскрытого окна и курил папиросу. Холодный февральский ветер бесцеремонно загонял табачный дым обратно в квартиру и обдувал лицо старшего Верина, всклокоченного, разгорячённого. Полчаса назад он опрометчиво бросал резкие слова жене и дочери. Теперь они сидели и плакали по спальням, а его мучил стыд и чувство вины.
Раздался шорох в прихожей. Это вернулся Георгий. Молча разувшись, повесив шинель на крючок, отстегнув портупею, он подошёл к окну, встал рядом с отцом, заглянул ему в глаза, затем тоже достал папиросу и закурил рядом. Старший Верин, казалось, не замечал сына. Лицо его застыло красной маской, он смотрел на противоположную стену дворика, но видел лишь пустоту.
— Папа? Что у вас опять произошло?
Павел Александрович тяжело вздохнул и, словно очнувшись, обратил лицо к сыну.
— Георгий? Я не слышал, как ты вошёл. Какие новости?
— Папа, я тебя спрашиваю, что случилось? Вы опять поссорились?
— Ты не поймёшь.
— Папа!
— Сынок, меня считают трусом. Моё достоинство растоптано. Я повержен.
— Папа, кто считает? Ничего не пойму.
— Твоя мать. И моя дочь.
— Ах, ты опять говорил с ними про отъезд?
— Да, говорил! Я пытался воззвать к их разуму! Но тщетно! Такое впечатление, что меня окружают глухие сумасшедшие! Особенно твоя сестра! Она меня беспокоит больше всего!
— Успокойся, пожалуйста. Вижу, ты тоже не в себе. А ещё хочешь простудиться.
Георгий потушил папиросу и закрыл окно.
— Я поговорю с ними.
Георгий старался говорить как можно более решительно, а у самого на душе скребли кошки. Послезавтра он наконец-то отправляется на фронт. Их полк, несший гарнизонную службу, отправляют в Каменноугольный район, на поддержку Добровольческой армии. Петя уже месяц, как там. Вестей от него не было, но по слухам там идут тяжёлые бои. Красные наступают по всему фронту. А тут ещё семейных битв не хватало. Георгий очень хотел, уезжая, оставить в тылу мир.
Конечно, он знал, в чём проблема. Его отец неделю назад получил письмо от друга и однокашника из Новороссийска. Тот звал его к себе, предлагал хорошую работу и возможность быть подальше от театра боевых действий. Между тем фронт снова угрожающе приблизился к Ростову, в городе царили панические слухи и настроения, Донская армия, потерпев очередную неудачу под Царицыным, вновь угрожающе шаталась, подтачиваемая болезнями и дезертирством, авторитет атамана Краснова падал. Павел Александрович опасался, как бы вновь не пришлось отправиться в новый «Ледяной поход». Поэтому он призвал семью воспользоваться предложением его друга и своевременно, как он думал, уехать из города. Георгий, знавший положение на фронте не по слухам, поддерживал отца, сильно сдавшего в последнее время физически и морально. Но у матери это предложение встретило категорический отказ, а у Ксении, с её в конец расстроенными нервами, сильный протест и бурю эмоций.
Георгий направился к сестре. Мягко предупредительно постучал, открыл дверь её спальни и вошёл.
В спальне горела свеча, у свечи был раскрыт молитвенник. Но Ксения лежала, растрёпанная, на кровати, широко раскрытые глаза её с выражением муки смотрели невидящим взглядом в потолок. Когда брат вошёл, она их быстро закрыла, продолжая лежать в той же позе.
— Ксю, это я. Давай поговорим.
— Я сплю, выйди, пожалуйста.
— Ксю, помилосердствуй. Выслушай меня, это важно… Ну, сестрёнка?
Георгий вложил в эти слова всю свою братскую нежность.
До него донёсся тяжёлый вздох. Сестра резким движение села, ручкой утёрла слёзы, размазанные по щекам.
— Ну? Пришёл защищать папа́? Он просто струсил, разве ты не понимаешь? Сотни раненых ежедневно привозят, а он решил в это время бежать на курорт? И нас с мамой прихватить?
— Ксю, папа́ —не трус. Как ты можешь даже думать о таком. Он же прошёл Ледяной поход, он работает на износ. Приходит за полночь. Жертвует собой ежедневно. Но разве ты не видишь, как он сдал? Есть предел сил у каждого человека. Я вижу, что у него они на пределе. А тут ещё ваши резкие обвинения! Впрочем, если он и боится, то только за вас. За тебя.
