Смирнов ничего полезного для себя не нашел - ни блокнотов, ни каких-либо записей, ни писем, ни фотографий. Видимо, все, что касалось личной жизни Глеба и его отношений с Алисой, парень держал в общежитии.
Сыщик с сожалением вздохнул, извинился перед Еленой Михайловной за вторжение и откланялся. По дороге в Москву он пытался придумать способ разыскать модельное агентство, в котором работала или собиралась работать Алиса. Попытка его не увенчалась успехом.
Всеслав запутался. Дело Рогожина застопорилось, а ему еще приходится отвлекаться на поиски девушки. Он не улавливал чего-то главного ни в одном, ни в другом.
Москва встретила его вечерними огнями и моросящим дождем. Дороги блестели, по мокрым тротуарам торопливо шагали прохожие, спешили домой - в тепло и уют, к горячему ужину, к экранам телевизоров. Смирнов с тоской посмотрел на часы: было еще не поздно заехать к Панину, художнику-пейзажисту и приятелю Саввы Рогожина. Поколебавшись минуту, он свернул в сторону Царицына.
Панин открыл дверь, не удивился.
- Я знал, что вы еще раз придете, - сказал он, пропуская гостя в тускло освещенную гостиную. - Присаживайтесь. Чаю хотите?
- Не откажусь.
Хозяин принес большой глиняный чайник, две чашки и тарелку с печеньем.
- Прежде чем задавать вопросы, расскажите мне о похоронах, - попросил он. - Я не смог прийти проститься с Саввой… здоровье подвело.
Художник пил слабенький чай, внимательно слушал гостя, не перебивал. Смирнов делился своими наблюдениями за процедурой на кладбище.
- Савву Никитича похоронили рядом с некой Прасковьей Рогожиной, дворянкой, - сказал в заключение сыщик. - Они что, дальние родственники?
- Да-да! - будто даже обрадовался Панин. - Это заветная история Саввы! Сам-то он в деревне вырос, и родители у него были деревенские… мать доярка, кажется, а отец… то ли комбайнер, то ли тракторист. Но Рогожин очень гордился дворянскими корнями и рассказывал об этом только доверенным, близким людям.
- Может, они просто однофамильцы? - усомнился Всеслав. - Откуда у деревенских жителей дворянская кровь?
- Э-э, батенька! Революция семнадцатого года все смешала, все перепутала… воспитанницы Смольного перевязывали раненых в полевых госпиталях, княгини и графини мыли посуду в парижских кафе и прислуживали в курильнях Шанхая. Почему бы дворянкам не доить коров? Вы находите в этом что-то удивительное?
- Признаться, да.
- Ну и напрасно, - усмехнулся художник. - Жизнь пестра, как летний луг. Особенно российская! Это вам не английский газон, где все - травинка к травинке. Это сочное буйство красок и соседство нежнейших колокольчиков со скромным клевером и колючим репейником. Вот так-то! Я ни разу не заподозрил Савву в неискренности.
- А что за история? - спросил Смирнов.
- В общем, вполне обычная… Когда Савва был мальчиком лет шести или семи, отыскалась у них в Москве родственница, какая-то прапрапра… то ли бабка, то ли тетка, приехала в деревню здоровье поправлять - и привязалась к ребенку. Возила его к себе, в коммуналку… рассказывала о родне, фотографии старые показывала. Приворожила она Савву своими разговорами. Кстати, оттуда и пошло его увлечение живописью, от той самой старушки. Оказывается, у них в роду была художница - Прасковья Рогожина, она ездила в Италию учиться рисованию. Картин ее, к сожалению, не сохранилось, но одна вещица от этой Прасковьи осталась. Зеркало. Якобы госпожа Рогожина привезла его из Италии как память. Его-то бабка и подарила Савве. Она вскоре совсем плоха стала, но успела еще сводить мальчишку на кладбище, показать могилу художницы. Потом умерла. Думаю, именно та встреча определила судьбу Рогожина. И творческую, и… личную. На его родителей старушка не произвела впечатления, а вот на мальчика повлияла. С тем зеркалом он не расставался, под подушку клал.
- Он вам его показывал?
- Один раз, - кивнул Панин. - Давно, несколько лет назад. Странное зеркало… с ручкой вроде бы из отполированной бронзы.
- Подлинная древность?
Художник улыбнулся.
- Разумеется, нет. Сувенир под старину. И раньше баловались подобными вещами, не только сейчас. На нем с одной стороны было что-то изображено… не помню. Савва так над ним трясся! Не понимаю, почему.
- А он знал, что это подделка?
- Конечно, знал, - ответил Панин. - Для него зеркало было неким символом, фетишем… Он уже с детства начал увлекаться мистикой, древними обрядами, придумывал разные дикие теории, и… вот к чему это привело.
Художник махнул рукой, вздохнул.
- Людям не стоит слишком отрываться от земного, - пробормотал Всеслав.
Но Панин его не услышал. Ему пришла в голову какая-то мысль.
- Кстати!.. - воскликнул он. - Разве Савва оставил распоряжения по поводу своих похорон?
- Насколько я знаю, нет.
- Тогда почему его хоронили рядом с Прасковьей Рогожиной? Кто мог додуматься до такого? Да и место на том кладбище стоит очень больших денег. Кто выхлопотал разрешение?
- Тот же человек, который финансировал выставку, - ответил Смирнов. - Получается, он тоже знал детскую историю Саввы?
