Рассказ о простом духовном зрении, которого мы намеренно лишаемся, вводя себя в обман. И о том, на чем это зрение бывает сосредоточено. Но, вообще, это легкая и романтическая история о дружбе и любви.
Annotation
Рассказ о простом духовном зрении, которого мы намеренно лишаемся, вводя себя в обман. И о том, на чем это зрение бывает сосредоточено. Но, вообще, это легкая и романтическая история о дружбе и любви.
Иван Мордвинкин
1. Этот свет
2. Тот свет
3. Смотрю
4. Вижу
5. Знаю
6. Чувствую
Иван Мордвинкин
Эуа!
1. Этот свет
На дне «пропасти» лежал хороший асфальт. Он ровно, как бумага под светом настольной лампы, блестел под фарами бегущих автомобилей, казавшихся отсюда крошечными. Игрушечные машинки людей, увлечённых своими игрушечными жизнями.
Стас вскарабкался ещё на несколько «шагов». Уже с трудом: взбираться по наклонной балке оказалось нелегко.
Стас не был самоубийцей.
Никогда бы не пошёл на что-то такое.
Теперь он, правда, попал в дурацкое положение: даже здесь, на границе между жизнью и вероятной смертью, он всё ещё осознавал себя бессмысленным. Но возвращаться назад уже не мог. И поэтому, глупой птицей завис посередине между шагом в никуда и отступлением назад. Тоже в никуда.
Кости брошены, но они пусты.
Тёмно-синий ночной мир светился вокруг жёлтыми кругами фар и квадратами окон спального района, красными буквами реклам и вывесок вдоль дороги. А сверху его ночником накрывал чёрный купол, бледно мерцающий точками звёзд, похожих на дырочки в потолке старой палатки.
И больше ничего.
Стас сделал ещё рывок, надеясь, наконец, добраться до самой верхушки мостовой конструкции. Он уже не понимал, что больше его подводит: то ли слишком быстро уставшие ноги, то ли истёртые кромкой швеллера ладони, то ли сердечная мышца, усиленно потребляющая кислород.
Но вперёд не получалось.
Назад тоже.
Кричать было некому. Да он и не стал бы кричать.
Нигде и никто его не ждал.
Дома его не ждал отец, заблудившийся в своих бумажных кабинетных лабиринтах и сложных мыслительных построениях. При нём Стас чаще молчал, чем говорил. Потому что тот всё равно ничего не отвечал или отчуждённо оценивал сказанное, бесстрастно и равнодушно, как закадровый голос в кино. А на простую болтовню с шутками он вообще отзывался типовой фразой: «Глупая глупость!» И Стас не болтал с ним. А значит, не жил с ним в одном мире.
Маму отец тоже оттолкнул от себя. И она сжалась, отшатнулась от того, кто сам от неё отшатнулся. И спряталась за стенами из книг. От всего и всех, включая Стаса. И она тоже его не ждала, хотя и не знала об этом, наверное.
Ещё его не ждали чужие люди в их дорогом доме, обслуга, соседи. Случайные кадры из скучного кино, самым близким из которых был бездомный старик, вечно дремлющий у врат охраняемого посёлка.
Был ещё заочный институт с приходящими на дом репетиторами, зачёты через интернет. В соцсетях были «друзья». И если Стас исчезал из чатов, самый близкие из них беспокоились о нём в сообщениях целый день.
Но редко дольше двух.
И он решил рискнуть — уйти куда-нибудь, чтобы быть замеченным. Бросить кости так, чтобы по их точкам уже определить свой путь. Глупость, конечно.
Ему уже шёл двадцать второй год, и он должен был смотреть вперёд с уверенностью и пониманием, а не устраивать подростковые демарши. И стыдливое осознание этой простой вещи тоже не пускало его назад.
Он и сам теперь не знал, почему полез вверх, на ограждение моста автомобильной развязки. Наверное, хотел отогнуть краешек дырявого палаточного потолка, чтобы глянуть на Бога, о Котором охотно рассуждала мама, и о Котором отец, слушая её, молчал. Но, внимательно.
Бог милостив и разумен. И, говорят, Он любит людей и всё Собой наполняет, обо всём печётся. Значит, Он не даст Стасу погибнуть, а чудом спустит его на землю и, наконец, обратит на него внимание.
Если же вернуться сейчас, сдавшимся, то в душе уже не будет этой иллюзии. А только беспредельное одиночество.
Стас ещё рванулся вверх, к звёздам. Но кроссовки заскользили вниз, к мелькающим фарам машин, возвращая его от небесных огоньков к земным, рукотворным, в мир людей. И эта потеря контроля обнажила его уязвимость. Ему уже не казалась, что он бросил вызов всему миру. Скорей происходящее напоминало сон, в котором всё течёт само по себе. И если ты наверху, то неизменно тянет вниз с края какой-нибудь крыши, предусмотренной сюжетом сна. И, когда, наконец, падаешь, то просыпаешься.
Он порывисто «взглянул» на Бога душой, на что-то живое в темноте своего воображения.
Он так молился.
И только здесь и сейчас понял, что бросая этот нелепый, детский «вызов» Богу, он восстаёт против своего старика-отца. А протестуя против отца, неизбежно отторгается от Бога. Не зря, всё-таки в библейской заповеди сказано о родителях то, что сказано.
«Господи, помоги мне! Я хочу жить или умереть. Но по-настоящему!»
Следующий рывок был скорей безумной и отчаянной попыткой проснуться там, где сценарий сна этого не предусматривал.
Самое яркое ощущение, которое он запомнил — разжимание ослабевших пальцев против воли. Холодное, гладкое железо и болезненно острая кромка. И ещё щекотание в подошвах ног, скользящих по ржавчине на большой высоте и не желающих прилипнуть кроссовками к этому железу.
