Ева полностью

Герман ступил под очередной севастопольский кедр с мощным древним стволом. Кедр не махал опахалами, замер, точно играл в детскую игру «Море волнуется». «Море волнуется — раз, — услышал он смеющийся детский голос Евы в ухе, — море волнуется — два, море волнуется — три, морская фигура, замри!» Вообще, весь Севастополь, похоже, играл в эту игру. Кроме Германа. И еще тех, кто сейчас сидел в машине метрах в десяти от него, спрятавшись в ущелье между двумя глухими стенами домов, отражавших и усиливавших голоса. Дверцы машины были распахнуты, крыша блестела, как спинка лощеного черного жука. Машина работала, тихо урча. Сидящим в машине лестницы, по которой поднялся Герман, было не видно, все пространство позади них занимал кедр, создавая иллюзию защищенного тыла.

Герман сделал еще пару шагов.

— Не знаю, Олежек, что на меня нашло, — очередной женский всхлип.

— Радуйся, что она под винты не попала. Тогда бы мы здесь надолго застряли. Никакие деньги не помогли бы уладить все за один день.

— Я не могла больше выносить все это. Смотреть, как вы… как вы… Представлять, как вы в спальне… Я сходила с ума. Да, я все понимала, верила в наш план, но иногда мне казалось, что ты совсем забыл про меня, передумал. А там, на яхте, вы так поцеловались, будто опять решили заново… и после эта ее развеселая пляска на корме…

Герман прислонился к плотному шершавому стволу кедра. Сердце размножилось и застучало в шее, ушах, затылке.

— Это ничего не значило, просто у Евы было хорошее настроение. Она еще с утра окончательно решила насчет нас. Я не успел тебе рассказать. Тебе оставалось подождать совсем чуть-чуть.

— Но тогда… ты ведь мог вытащить ее?

Пауза, потом голос Олега:

— Утром она заявила, что не собирается бросать бизнес. Только будет вести его честно. Угрожала разорить меня, нас с тобой. После развода ей ничего не стоило переманить клиентов и компаньонов, да что там, они и так ей в рот смотрели. — Олег опять помолчал, потом продолжил: — Я вспомнил, что у меня есть записка. Остальное устроить несложно.

— Откуда она у тебя? Эта записка?

— Заставил написать года два назад. После очередной этой ее выходки — она тогда прыгнула через двухметровое ущелье в горах за какой-то козой. Я разозлился, сказал, что в случае чего подумают на меня. Она рассмеялась и написала эту записку. Ну а я сохранил.

Сердце Германа продолжало множиться: одно из новоявленных сердец выпирало уже из кедра, билось, пульсировало сквозь жесткий ствол.

— Олежек, я видела, как она мучила тебя. Я буду только помогать. Обними меня… Пожалуйста… Как вспомню, как мы смотрели… эти ужасные минуты…

— Перестань уже, — в голосе Олега послышалось раздражение. — Хватит.

— Прости, — всхлип, — я возьму себя в руки…

Пауза.

— Погоди, не сейчас. — В голосе Олега проступила хрипотца. — У нас на это будет достаточно времени. Нам надо быть осторожными, понимаешь?

Герман бросился к ним. Но прежде чем он успел приблизиться, поспешно хлопнули дверцы, фары осветили клубы сумрака, зажглись задние огни, и машина с Евиными убийцами растворилась в севастопольской ночи.

— Что это? — Ариша касается металлических палочек, и они, качнувшись, издают протяжный и в то же время переливчатый, как у ручья, звук. Звук медленно тает в прозрачном апрельском воздухе. Весна, 2012 год.

— Китайские колокольчики, — говорит Герман.

Ариша касается их еще раз, и снова нежный звук разливается по воздуху.

— Купим? — Глубоко посаженные серые глаза вопросительно смотрят на Германа.

— Ну, если хочешь.

Ариша кивает.

Колокольчики висят над входом в торговую палатку. Герман и Ариша заходят внутрь и вскоре выходят в слезах от едкого дыма ароматических свечей, кашляя, но с пакетом из воздушно-пузырчатой пленки, в которую продавец заточил «музыку ветра». С особой торжественностью продавец вручил Арише инструкцию, куда можно вешать в доме колокольчики, а куда не стоит. Инструкцию Ариша тут же смяла и засунула в карман джинсов, где у нее хранились залежи пустых упаковок от леденцов и жвачки. Джинсы опять стали коротковаты. За последний месяц Ариша стремительно вытянулась, тело ее приобрело странные пропорции, точно у Алисы, когда та выпила флакончик зелья.

— Митьке понравится, — уверенно говорит Ариша, перебирая металлические палочки сквозь упаковку. Митька — ее парень, как она без всякого смущения говорит. Ему четырнадцать лет, он на два года старше.