От того, чтобы ее кормили, старуха отказывается. Она слаба, но ей явно лучше — всегдашняя ненависть к Герману вернулась. Темные напряженные зрачки так и отталкивают Германа. Она молча показывает пальцем на Аришу. Герман отдает девочке тарелку. Старуха усаживается в подушках, дрожащей рукой принимается есть кашу, тарелку с которой держит Ариша.
— Веро́ника, вызвать тебе врача? — спрашивает Герман.
— И что он мне скажет — зажилась?
Она делает ударение на каждое слово, бросается ими в Германа, точно булыжниками. Глядит на фотографию Александра и, чудом не разбросав содержимое тарелки, целеустремленно засовывает кашу в рот.
— Отлежусь, — говорит. — А она, значит, твоя дочь? Так ты что же — женился?
— Нет. — Герман качает головой.
— Вот в это верю. Ты все делал в жизни не так и не с той стороны. Как и я. Может, ты Морозов? Ладно, — кладет ложку на пустую тарелку, — отправляйтесь домой, уходите, я устала, буду спать.
Ариша относит пустую тарелку на кухню. В комнате тихо, только громко тикает будильник. Давно Герман не слышал этого звука.
— За тобой кто-нибудь присматривает, Веро́ника?
Не реагирует, но когда Ариша заходит в комнату, обращается к ней:
— Ты, девочка, подойди. Если захочешь, заглядывай ко мне иногда.
Ариша кивает:
— Я зайду на неделе после школы.
Старуха крепко сжимает руку Ариши:
— Как знать, может, ты и Морозова, и наш род не исчезнет.
— А Ева? У нее не было детей?
— У Евы? Не-е-ет, Ева не могла иметь детей, бедняжка.
— Веро́ника, ради бога! — Герман морщится. — Зачем выдумываешь?
Веро́ника смотрит на Германа:
— А ты не знал?
— Не знал что?
Ненависть во взгляде Веро́ники сменяется удивлением, потом торжеством нежданной победы.
— Мы с Анной об этом никому не рассказывали. Но я всегда думала, что ты-то знаешь.
Герман прислоняется к косяку, смотрит на старуху.
— Ева еще в школе тогда училась… — Слова-булыжники по одному летят в Германа. — Нехорошая история с ней вышла. Очень нехорошая. Беременность и еще бог знает что. Анна отвела ее по знакомству. Аборт делать. Да что-то там пошло не так. Я ей всегда говорила: все эти твои знакомства — пшик, видимость одна. До сих пор не могу простить это Анне. Я бы сама воспитала этого ребенка — он ведь был точно Морозов.
— В каком году это было? В 1990-м?
Старуха пожимает плечами:
— Возможно. Я не помню уж точно.
На следующий день после разговора с Веро́никой, в промежутке между операциями, Герман наливает кипяток в чашку с растворимым кофе, зачерпывает ложку сахара и зависает с ней. За окном идет дождь. Его блики движутся по ординаторской, рыскают по бумагам, столам, халатам. Обессиленный свет облизывает каждый сахарный кристалл в ложке, пока Герман стоит, едва удерживая ее на весу.
— Что, Герман Александрович, вспомнили, что зажим забыли у сегодняшнего аппендицита? — насмешливо-почтительно спрашивает Смирнова, только что ассистировавшая ему.
Рука с ложкой опускается, и сахар сыплется на стол. Соленая морская волна натекает на нёбо Германа, стекает по гортани в пищевод и обжигает внутренности нестерпимой болью. Он выходит из ординаторской и идет, не видя ничего перед собой, по коридорам. Коридоры не кончаются, то заворачивают за угол, то петляют, то расстилаются прямой дорожкой, то спускаются по лестнице вниз и снова раскатывают под ногами клетчатую ленту, потрескивают люминесцентными лампами. В ушах звучит и звучит старческий голос Веро́ники:
— Анна увидала в ванной на теле Евы кровоподтеки. На вопросы Ева не отвечала, молчала, как каменная рыба. Анна, ты же ее знаешь, потащила девочку к врачу,
К зиме Ариша превращается в девушку — высокую, с небольшой грудью, мальчишескими бедрами. Стрижется еще короче.
