— А Лида? — спрашивает вдруг Ариша и наконец снимает пальто, не забывая, впрочем, то одной, то другой рукой целиться в Германа.
— Лида? — Герман не сразу понимает, о ком это она. — Лидочка? — с удивлением переспрашивает он.
Вот уж, что называется, ни к селу ни к городу. Историю с Лидочкой вполне, по его мнению, можно было опустить.
— Это была твоя девушка?
— Ну, в некотором роде.
— Ты ее бросил?
— Там все было сложно. Лидочка училась с Евой и со мной в одном классе. В младших классах страшно ревновала Еву ко мне. Однажды даже засунула гадюку в мой портфель, а та вылезла на уроке. Никто не пострадал, слава богу. Летом перед десятым классом мы с ней… сблизились…
— Переспали?
Герман неожиданно для себя покраснел: он никогда не обсуждал, не затрагивал с Аришей подобные темы.
— Да, и Лидочка стала ревновать меня уже к Еве. Ревность — это и была вся Лидочка. Вся ее сущность. Для ревности было достаточно просто мысли в ее голове, что уж говорить о реальных вещах. Я боялся в ее присутствии приласкать ее же кошку, у нее была такая короткошерстная, с голубыми глазами. Однажды сдуру признался, что мне очень нравится дерево с серебристыми листьями в сквере по дороге к ее дому. Я всегда задерживался возле него. Любовался. Спустя несколько дней после того, как я рассказал о нем Лидочке, обнаружил на месте красавца-дерева пенек со свежим срезом. Не знаю, как она это осуществила, с чьей помощью. Когда дело доходило до подобных ревнивых выходок, Лидочка была очень изобретательна.
После таких выходок Лидочка была необыкновенно ласкова, предупредительна, нежна и, помирившись, они не вылезали из постели. Эти подробности Герман опускает. Он берет с пола газетную вырезку с надписью от руки. Как же он сразу не узнал этот почерк?
— Так ты разговаривала с Лидочкой?
Молчание в ответ.
— И что она? Как живет?
Молчание.
Судя по вырезкам, Лидочка отслеживала судьбы его и Евы. По крайней мере некоторое время — все даты до 2010 года. Получив эти вырезки, Ариша и сложила два и два.
— Ты не любил ее? Лидочку? — спрашивает Ариша.
— Лидочка не имеет отношения к тому, что произошло с тобой и твоими родителями.
Ариша пожимает плечами, Герман продолжает. Чтобы объяснить, почему он и Ева оказались на вокзале в декабре 1995 года, приходится вкратце рассказать о Елене Алексеевне.
— А она права, Веро́ника, — тихо говорит Ариша, выслушав рассказ об учительнице. — Ты, па, — оговорилась, морщится, будто пчелу проглотила, — ты разрушаешь жизни всех вокруг себя.
Герман после паузы продолжает:
— Время от времени Елена Алексеевна посылала нам гостинцы. Передавала с проводниками, пассажирами. В декабре 1995-го мы с Евой встречали поезд, точнее человека, с которым она в очередной раз передала посылку. Это был Олег.
— Мой отец.
— Поезд опаздывал. Было холодно, мы замерзли. Ева предложила пойти домой. Если бы я послушал ее и мы ушли, то ничего бы этого… — Герман замолкает на полуслове, оглядывает стены комнаты, — не было. Но мы не ушли. И поезд вскоре показался. Не знаю, что нашла Ева в Олеге. Он был менее интересным, чем ее прошлые любовники. Мы с ней в то время мало общались, но, когда пересекались, она выглядела счастливой, деятельной, полной планов. Что-то в ней переменилось, она стала мягче. Я увлекся работой и, наверное, впервые почувствовал почву под ногами, понял, как мне жить, увидел перспективу. Это было хорошее время. Казалось, все неприятности, которые преследовали меня в детстве, ушли. И мы с Евой перестали быть инопланетянами, ассимилировались наконец. Даже наша непонятная многим привязанность друг к другу ослабла.
Когда Герман подходит к рассказу о случившемся в Севастополе, над лампой начинает кружить и жужжать муха, невесть откуда взявшаяся в эту зимнюю ночь. Бьется, шуршит крыльями об икеевский туго натянутый абажур. Рассказывая, Герман все поглядывает, отвлекается на муху. Но потом события той ночи так захватывают его, что он забывает обо всем: о мухе, наведенном на него Аришей пистолете, о времени, которое пролетело с тех пор.
Когда он заканчивает, Ариша молчит. Сидит, тень на лице, склонила голову. Пистолет лежит на коленях. Устала. Оно и понятно — ночь глухая за окном. Рваный ритм с МКАД достиг минимальной громкости. Иногда машин и вовсе не слышно, и от непривычной тут тишины закладывает уши.
— Ариша?
Молчит.
