Не надо быть провидцем, чтобы знать наперед, что из всего этого получится. К тому же в российском прошлом уже была попытка эвакуации предприятий вместе с квалифицированными рабочими и сырьем во время Первой мировой войны, и она окончилась очевидной неудачей. Историк А.Л. Сидоров, изучавший этот опыт, пришел к выводу: «Эвакуация в ряде случаев свелась только к собиранию всякого рода сведений и к составлению планов эвакуации и лишь в малой мере вылилась в вывоз промышленного оборудования, сырья и рабочей силы»[4]. Более характерным для того времени было бегство из «угрожаемых районов» (было в ходу такое выражение) в относительно безопасные места обывателей, обремененных лишь бытовыми пожитками, но и его масштабы несравнимы с тем, что происходило в 1941 году. «Согласно отчетам, – пишет авторитетный екатеринбургский архивист, – на начало 1917 года в Екатеринбургском уезде находилось 4472 беженца»[5]. Между тем счет эвакуированных на Средний Урал в 1941 году шел на сотни тысяч (цифры называются разные, но нам к этому вопросу еще предстоит вернуться).
Так что рассматривать всерьез возможность эвакуации применительно к крупным предприятиям, имеющим многотысячные коллективы, никому прежде и в голову не приходило. Не было такой практики в мировой истории войн!
Тем более немцы не ожидали подобной новации от народа, к которому относились с расистским высокомерием. Поэтому, я думаю, ни разведка противника, ни гитлеровские стратеги не усматривали чего-то опасного для рейха в томительно медленном движении эвакоэшелонов из прифронтовой зоны в глубь советской территории: в восприятии гитлеровцев это было продолжение разрушения «колосса на глиняных ногах», начатое блиц-операцией вермахта в ночь на 22 июня 1941 года. Уверенность в том, что результат первого удара будет именно таким, была главной предпосылкой «плана Барбаросса», так что все у них шло по плану. Продолжением плана было и то обстоятельство, что гитлеровские стервятники любили «попугать» беженцев внезапными атаками с воздуха, после которых на израненной земле оставались груды искореженной техники и окровавленные трупы: своими разбойными налетами захватчики вовсе не собирались остановить эпический исход уже побежденной, как им казалось, страны, а хотели только подчеркнуть свое полное военное превосходство и предупредить саму возможность появления у «недочеловеков» мысли о сопротивлении.
Однако недальновидные завоеватели поплатились за свою самоуверенность. Первые танки, не припасенные в тыловых ангарах, а сделанные уже на Урале с использованием эвакуированной техники, вступили в бой с захватчиками еще на подступах к Москве; защищенные уральской броней красноармейские дивизии продолжили громить врага под Сталинградом и Курском; тыловые заводы, преобразованные на основе эвакуации, создали вооружение, которым и была повержена гитлеровская Германия. «Бегство» советской промышленности от военной опасности было превращено организаторами нашей обороны в беспрецедентный способ накопления и приумножения сил, что и позволило совершить коренной перелом в ходе войны и, в конечном счете, добиться Победы.
Думаю, этот парадоксальный поворот событий имел в виду Н.А. Вознесенский, один из стратегов эвакуации и ее первый исследователь, утверждая, что «Советское государство в период Отечественной войны получило слаженное и быстро растущее военное хозяйство»[6]. Такая оценка небывалого в мировой истории войн маневра прочно утвердилась в советской историографии. Ее поддержал и маршал Г.К. Жуков в своих мемуарах: «Народная трудовая эпопея по эвакуации и восстановлению производственных мощностей в годы войны, проведенная в связи с этим колоссальная организаторская работа партии по размаху и значению своему для судьбы нашей Родины равны величайшим битвам второй мировой войны»[7].
Однако советская историография, признавая эвакуацию «одной из ярчайших страниц истории Великой Отечественной войны»[8], глубокого погружения в эту тему избегала – надо полагать, из-за того, что эта страница не очень выигрышно смотрелась в галерее «славных побед». Содержательные (отдадим должное) главы об эвакуации включались, как правило, в работы панорамного плана (что-нибудь вроде «Уральский тыл во время войны», «Советская экономика в период войны» и т. п.); в таком контексте они выгодно подчеркивали глубину пропасти, из которой пришлось выбираться стране под мудрым руководством… Сталина? Партии? Это уже детали, ибо по-настоящему сложная проблема для историков, работавших в условиях идеологической цензуры, заключалась в том, что надо же было как-то объяснить читателям, под чьим руководством и почему страна свалилась в ту гибельную пропасть. «Вероломство противника», «внезапное нападение» – такими «флажками» была отмечена черта, переступать которую им возбранялось. Специальной директивы не было, но механизмы идеологической защиты работали безотказно, крамольным мыслям ходу не дали бы точно.
