Офицерик ходил около, объяснял: «Когда вы в головную машину военной колонны «вмазались» — запаска в кузове подпрыгнула, да в грудь одному «въехала», тому, что в середине сидел на лавке… Рёбра ему переломало… Увезли его без сознания…» — «Видел его в госпитале… Холодный уже…» — «Да? Жаль. Это усложняет происшествие…» Тут меня начало трясти, сразу заныли все шрамики-ранки, начало тошнить. Он заметил, что мне плохо: «Трясёт Вас. От шока отходите?» Я кивнул и одел шапку: «А что шофёр?» — «Сбежал куда-то. Чудо, что вы живыми остались. Ещё чуть — и быть бы вам на дне Сулака фаршем. Машинка то ваша еле на краю обрыва держится… Ты в кабине был? Если бы в дверцу открытую вышел, то с обрыва бы упал в рай или в ад… Ну, прощай, заживляйся, привет столице…»
Я рассказывал, а Лука рядом со мной примостился, пальцами нежными лоб ощупал, шрамы гладил-растирал…Лука спросил: «Головные боли часто беспокоят?»
«Не очень. Только в виске часто бывает пульсирующая боль».
«Я её уберу, как и шрамы эти…».
«Хорошо, один только, на виске, оставь. Он очень женщинам нравится…»
«Дети у тебя уже детородного возраста — непристойно тебе этими игрищами заниматься… Ты уж, раб, поимей это в виду!»
«Это жаль… Но не смертельно… Раз советуешь — выполню».
«Чем закончилась поездка?»
«Утром был в Махачкале. Вечером- в поезде на Москву. Всю дорогу спал.
А в Москве — целый месяц один и тот же вопрос и слышал: «С кем подрался?» Даже в Министерстве. Завод-то Буйнакский «историю» аккуратно замял: обычное, мол, ДТП, поездка по личным делам в нерабочее время… Аллах акбар…
А Лука и шрамики мои убрал и обыграл меня в шахматы в пух и прах…
Двое других, Матфи и подошедший во время рассказа, Марк, сидели молча и неподвижно. Кроме меня соломинки в кувшин никто не опускал. Брезговали?
«Похвально, что упрекаешь себя в жадности, крохоборстве… Что ещё знаешь за собой плохого?» — проронил Марк.
«Трус я, о Апостол. Умирать не хочу! Мир этот Божий прекрасный видеть, слышать, обонять, ощущать хочу…»
[А шрамы у дяди Бори исчезли. Жена очень удивилась. Она в необычные поверить так и не смогла. Но когда шрамы вдруг исчезли, засомневалась, решив, что что-то всё же было…]
«Скажи, Борух, — вмешался Лука — какое самое яркое теперь у тебя воспоминание в памяти?»
«Бесконечное маковое поле, аромат его, и сам я, спящий среди этого поля, но в виде льва…»
«Почему льва?»
«Поле маковое ты мне показал, а лев — ассоциация с детством. Мне матушка принесла, когда я болел ангиной, только что изданную книжку — «Волшебник изумрудного города», с картинками. Так там лев в маковом поле спал. Стала матушка меня спрашивать по прочтении книжки, что я из неё полезного усвоил, а я и «ляпнул», как всегда со мной случалось: «Я думаю, мама, а что если наш вождь, Иосиф Виссарионович, как Гудвин, маленький и смешной, хоть кажется страшным? А Кремль — это волшебный город, только не изумрудный, а рубиновый?»
«Ох, что же тут началось! Истерика, вопли, упрёки в безмозглости и слова припевом: «Языком-помелом своим родителей до тюрьмы довести хочешь? Скотина! Выродок! И почему я ещё один аборт не сделала? Только грязь за вами тащу…» Я я ревел, хоть и стыдно по возрасту уже было реветь. От стыда, видно, я заорал после слов про аборт: «Я тебе этого н и к о г д а не прощу! Н И К О Г Д А… После этого я стал убегать из дома, школу, правда, посещал, а спал то на чердаке, то под лестницей в подъезде, в школьных классах под горячими батареями… Дом родительский стал мне ненавистен».
«Озлобился, значит, ожесточился… А отец?»
«Отец ножищами топает, чуть полы в квартире не проваливаются, орёт: «Дурища! Истеричка проклятая!», а мать ему в ответ: «Кобель, вот я Шкиряеву в комиссию напишу про твои похождения, жидолюб!» Орут друг на друга, могут и посуду бить… Потом успокоятся [Cледующая страница отсутствует]
«Значит, человеком новорожденного кто сделать обязан?»
«Родившие его и те, к кому родившие принадлежат — люди, род, племя?»
