Христос для Достоевского – это «великий и конечный идеал развития всего человечества», «отражение Бога на земле». Всматриваясь в Божественный лик Христа, Достоевский через Него не только открывал для себя Бога. Явление Христа стало и наивысшим откровением Бога о человеке, о смысле его бытия, о его предназначении и конечной судьбе.
Вот почему Достоевскому чужд тот гуманизм, который объявляет «мерой всех вещей» человека. Для него мера всех вещей – Богочеловек Иисус Христос. Пройдя в молодости через искушение атеистического гуманизма, через увлечение теориями европейских социалистов, Достоевский пришел к вере во Христа. Эта вера дорого обошлась ему. В последней записной тетради имеются такие слова: «Не как мальчик же я верую во Христа и Его исповедую, а через большое горнило сомнений моя осанна прошла».
Живое, трепетное отношение к личности Христа в сочетании с твердой верой в Него как Богочеловека – вот то, что отличает Достоевского от многих других русских писателей, особенно от Толстого.
О двух гигантах русской литературы много написано, их часто сравнивали друг с другом. Даже образом жизни они резко отличались. Толстой был русским барином, никогда не нуждался в деньгах, пытался слиться с народом через ношение холщовой рубахи, мужицких штанов и кирзовых сапог, но внутренне оставался частью своего барского мира, который и нашел всестороннее отражение в его романах. Достоевский четыре года прожил на самом дне, стал плотью от плоти народных «низов», познал изнутри мир преступников и грабителей; выйдя на свободу, он всю жизнь нуждался в деньгах, должен был много писать, даже когда не хотел, поскольку платили ему за каждый печатный лист.
В религиозном отношении Толстой и Достоевский тоже были антиподами. Будучи воспитан в православной вере, Толстой в какой-то момент отошел от нее. О своем духовном пути Толстой говорит в «Исповеди»: «Я был крещен и воспитан в православной христианской вере. Меня учили ей и с детства, и во все время моего отрочества и юности. Но когда я 18-ти лет вышел со второго курса университета, я не верил уже ни во что из того, чему меня учили». В 27 лет Толстой впервые задумывается о создании собственной религии: «Нынче я причащался. Вчера разговор о божественном и вере навел меня на великую громадную мысль, осуществлению которой я чувствую себя способным посвятить жизнь. Мысль эта – основание новой религии, соответствующей развитию человечества, религии Христа, но очищенной от веры и таинственности, религии практической, не обещающей будущее блаженство, но дающей блаженство на земле».
