Но Мади уже захлопотала, складывая письменные принадлежности в мешочек, благодарно поклонилась и выпорхнула под дождь, зябко вздрогнув на пороге.
– Что там в кувшине? – спросил Харр, чутко прислушиваясь к себе: рад или нет, что теперь они с Махидой только вдвоем?
– Половина! – отозвалась Махида, встряхивая кувшин.
Тогда ничего. Жить можно.
И все-таки ночью, промеж утех, спросил как бы невзначай:
– Ну а что там, куда ручей ваш течет?
– А то же самое, – сонно отозвалась разомлевшая лапушка. – Низовой стан там, совсем как у нас, только стены лиловые да трава вокруг в человечий рост.
– А подале?
– Трава там сухая. Да холмы. Зверь там падальник водится. М'сэймы обитают. Тоскливо там.
– А еще дальше?
– Чего ж еще? Новое многоступенье, вверх. Станы малые, как у нас. Спать давай, притомил ты меня, жаркий мой.
Вот обратного сказать было нельзя, и Харр маялся бессонно, глядя вверх, в ночную темень. Дождь не утихал, но и не убаюкивал. Он поднял руку с растопыренными пальцами и ни с того ни с сего загадал, что ежели усядется на палец пирль, то будет ему удача нежданная. И тут же ощутил мизинцем легкое, щекотливое прикосновение.
– Посветила бы, – шепнул он более в шутку, чем всерьез.
Голубой огонек затеплился и, попыхивая, стал разгораться все сильнее, как всегда, одеваясь туманным мерцающим облачком. Он даже испугался – увидит Махида, еще невесть что подумает. Но лапушка, всласть ублаженная, только всхрапывала, как добрый рогат в упряжке.
– А ну, еще трое сюда, и всем святить, – шепнул он, и тут же все четыре пальца его поднятой руки оказались увенчанными разноцветными светляками.
– Ну, будет вам, отдыхайте, – велел он так, словно это были и не муракиши летучие, а послушные смерды. А они и послушались, угасли и неощутимо исчезли в темноте.
Утром, еще не открывая глаз и впадая в тоску от неугомонного дождичка, он твердо решил, что это ему только приснилось.
Полдня он точил меч, придирчиво оглядывал сапоги и одежу – не случилось ли порухи. Нет, к сапогам вообще не липло ни грязинки (и где это Мади пятнышко зелени приметила?), а точило у Махиды было хуже некуда, так что затею с мечом пришлось бросить. Ему не давали покоя слова стенового аманта, велевшего приходить на другой день. Он, естественно, не пошел, и вовсе не из-за дождя, а чтобы не получилось, что ему свистнули – он и побежал. Чай, не смерд. И не этот… как тут у них… в ошейничке. Надо было переждать день-другой, а потом заявиться гуляючи, с сытым форсом. Но в дождь гулять это уж точно иметь глупый вид.
Не складывалось.
Так что когда прибежала Мадинька, как всегда, босичком – дед, видно, крепко приучил обувку беречь, – то даже не обрадовался, а скривился:
– Что, опять будешь тянуть из меня жилы или сама что-нибудь веселенькое расскажешь?
Она уселась на привычное место на порожке и, обтирая розовые ступни ветошкой, торопливо заговорила:
– А казни-то не было! Под дождем ничто нельзя зеленить, вода смоет. Вот и порешили аманты наши его в Двоеручный стан сплавить.
– Зачем? – уныло поинтересовался Харр, хотя ему, в общем-то, было все равно.
– То есть как – зачем? – поразилась Мади. – В прорву его сбросят.
– Обратно же – зачем?
– Затем, что он убивец! – рассвирепела Махида, не уловившая, что он над ними потешается. – Или твой бог такой жалостливый, что и выродка-насильника казнить не разрешает?
– Ох, девки, девки! Я же просил – расскажите веселенькое. И так этот дождь тоску навел, дальше некуда.
Сам же про себя решил, что в байке про доброго бога у него что-то не свелось, концы с концами не сошлись. Додумать надо будет в дороге; когда отсюда тронется: когда шагаешь, мысли так друг за дружкою и текут, иногда сам удивляешься, мудрее, чем у сибиллы.
– Прости, господин мой. – Мади искренне опечалилась. – Неуместны были слова мои. Только что в такой ливень-дождь может быть веселого?
– Это еще не ливень… – задумчиво протянул Харр, припоминая дикие бури, какие, бывало, заставали его вдали от жилья. – Так себе дождичек, морось слякотная.
– Это по нашу сторону от верхнего леса, – возразила Мади. – А вот над озером, говорят, третий день льет как из ведра, все берега затопило. В заозерном лесу, что Лишайным прозывается, корни деревьев подмывает, они валятся и люд лесной давят. Зверье из нор повылезало, опять же людей задирает.
– А что, в лесах тоже люди живут?
– Да не люди это, – опять вмешалась Махида, – сволочь-беглая. Так им и надо. От работы бегут, ленятся.
– От податей, – робко поправила ее Мади.
– Все едино! Мы, значит, вертись целый день, исходи седьмым потом, а они грибочки да ягодки собирают!
– Ладно тебе, труженица, – примирительно проговорил Харр. – Ты-то тоже не днями вертишься…
– Днем-то все легше, – со знанием дела возразила Махида.
Он хотел было легонечко дать ей по шее, чтобы не очень распространялась при маленьких, но было лень. К тому же ему вдруг пришла на ум странная мысль: ведь он сам – тот же беглый. Только умело притворяющийся знатным рыцарем. Впрочем, на этой земле с его притворства мало проку, потому как здесь о рыцарях слыхом не слыхали. И добро еще, что эти девчонки от него не шарахаются.
