– Похоже, грядут какие-то неприятности? – спросил я. – Наш оракул ничего такого не предсказывал?
Один улыбнулся – чрезвычайно неприятной улыбкой.
– Какая тебе разница, что предсказывал оракул? Лишние знания счастья не приносят. А насчет Мирового древа – забудь. Не вижу ничего страшного в том, что Иггдрасиль вздрогнул и уронил несколько листочков. Это вовсе не значит, что дерево умирает.
Несколько листочков?
О боги! До чего же противно, когда Старик начинает говорить загадками! Я снова вспомнил слова птиц о том, что Иггдрасиль дрожит там, где стоит. Ну, раз дрожит, то и листья с него падают. С другой стороны, если вспомнить известную метафору, то все мы – листья на ветвях Иггдрасиля… В таком контексте слова воронов мне особенно не нравились.
– Ладно, – сказал я, – больше у меня к тебе вопросов нет. (На самом деле он
После этого Один как будто немного расслабился. Он даже вроде бы перестал выглядеть таким старым, седым и усталым. Но я все же пробубнил:
– Что-то у тебя вид усталый.
– Я плохо сплю в последнее время.
– Знаешь, если тебе вдруг захочется просто поговорить… – начал я.
Но он тут же прервал меня, злобно зыркнув единственным глазом.
– Ну, не хочешь и не надо, – миролюбиво заметил я. – Не сердись. Я все понял.
– Вот постарайся и дальше быть таким же понятливым, – буркнул он.
Что ж, я старался. Я действительно очень старался. Но не чувствовал себя успокоенным. Все эти разговоры насчет Иггдрасиля, оракула, пророческих снов…
Я нервничал, места себе не находил. Мне нужно было знать. И вот однажды ночью, когда нервы мои были настолько напряжены, что я был близок к самовозгоранию, я тайком отправился к источнику, где Один хранил то, что осталось от бедняги Мимира, и заглянул в воду.
Да, я знал, что это опасно. Но, не имея такого оружия, как знания, я чувствовал себя уязвимым. Холодность асов, нежелание Одина доверять мне… Я, как никогда прежде, нуждался в дружеской беседе.
Но вместо друга я получил сплетника.
Голова Мимира смотрела прямо на меня, покоясь в своей колыбели, сотканной из рунического света. Должен признаться, выглядело это страшновато. Сказались долгие годы пребывания в воде – эта живая голова почти вся превратилась в известь, можно сказать, окаменела; впрочем, лицо Мимира все еще сохраняло относительную подвижность, а глаза смотрели весело и слегка презрительно.
– Ха! Я так и думал, что ты придешь, – сказал Мимир.
– Правда?
– Конечно. Я же оракул.
Я хмуро глядел на погруженную в источник голову Мимира. О Мимире я слышал довольно много, но при жизни его не знал. И мне вдруг пришло в голову, что и целый он вряд ли понравился бы мне больше, чем в нынешнем состоянии.
Он же смотрел на меня крайне неодобрительно.
– Значит, ты и есть тот самый Трикстер, – произнес он наконец. – Я знал, что ты не замедлишь явиться. Но если Один об этом узнает, он тебя попросту испепелит. В порошок сотрет. Станет пинками гонять по всему Асгарду, а потом сбросит с моста Биврёст и будет смотреть, как ты летишь вниз и кувыркаешься.
– Да, конечно, но это если ты ему скажешь, – с улыбкой заметил я. – Неужели ты действительно собираешься рассказать ему, что я приходил?
Цвета его ауры стали ярче.
– А почему бы мне этого не сделать? – спросил он.
– Потому что ты его ненавидишь, – смело заявил я. – Потому что он с самого начала только и делал, что тебя использовал, и при этом лгал и тебе, и мне. А еще – потому что ты сам хочешь кое-что мне рассказать.
– Да неужели?
– А разве нет? – И я снова улыбнулся.
Аура над головой Мимира засияла еще ярче.
– Знание может быть очень опасным, Трикстер, – изрек оракул. – Ты уверен, что хочешь знать то, что таит от тебя будущее?
– Я всегда предпочитаю быть готовым заранее, – проговорил я. – Ладно, рассказывай. Ты же прекрасно понимаешь, что тебе самому этого хочется.
Вот так я был посвящен в тайное пророчество оракула. Не могу сказать, что впоследствии мне это так уж помогло; пророчества чаще всего бывают неполными, а у оракулов есть неприятная привычка рассказывать так, что некоторые вещи вы способны понять до конца лишь после того, как кризис закончится.
Разумеется, теперь это известно всем – и Рагнарёк, и то, что случилось после. Это все так давно стало общим местом, что даже припомнить трудно, каково было впервые услышать о грядущей чудовищной войне, которая уничтожит и богов, и их Небесную цитадель, и перепишет всю их историю новыми яркими рунами.
