– Ну, малая, – махнул рукой Абакумов.
– Малая наберется, – заверил я.
– И я так думаю, – печально помотал головой министр. – И не пить нельзя: жизнь не дозволяет. – Печень от выпивки сильно огорчается, – заметил я глубокомысленно. А он захохотал:
– Я, Пашка, до цирроза не доживу. Я умру молодым. Даже обидно умирать с таким хорошим здоровьем… – Зачем же тогда умирать, товари генерал-полковник? Живите на здоровье, нам на радость. Мы же вас все любим. – Знаю я, как вы меня любите. Шакалы. Меня на всей земле один Иосиф Виссарионович любит! И ценит. А на вас – на всех! – Положить мне с прибором. И подвесом. Мне показалось, что он не только пьян – он бодрится, он успокаивает себя. – Ладно… – сплюнул долгой цевкой на толстый ковер. – Досье принес? Я молча протянул стопку листов. Абакумов отодвинул их далеко от глаз, долго внимательно читал, иногда хмыкал от удовольствия, хихикал, подмигивал, цыкал пустым зубом, потом повернулся ко мне и обронил лениво:
– А что же ты агентурное дело не принес? Этого – Он взглянул на лист:
– Дыма этого самого?… – Виктор Семеныч, я же не знал, что вы им заинтересуетесь. А во-вторых, вы своим приказом запретили выносить из кабинетов агентурные дела. Ну и потом… я вот у ваших дверей встретил Крутованова… Хороши бы мы были, полюбопытствуй он заглянуть в мою папочку… – Ну-ну… – вяло, раздумчиво помотал он башкой, не обратив внимания на мое нахальное «хороши бы мы были…». Опустил опухшие веки, спросил безразлично:
– А ты нешто знал, что встретишь здесь его?
– Я это всегда допускаю, – заметил я.
– Ну-ну, – снова бормотнул он и как всегда без нажима – будто случайно вспомнил – сказал:
– Сопроводительный рапорт к досье ты почему не написал? Так, мол, и так, сообщаю вам, дорогой шеф, что мною получены следующие данные… А-а?
– Виктор Семеныч, я же ведь стараюсь не за страх, а за совесть и поручения ваши люблю выполнять вдумчиво… – Вдумчиво… хм… Ну, и чего ж ты удумал, старатель? – Что пули из говна не льют. Этот материал – пуля. И поднимете вы досье, я полагаю, о-очень высоко. 0-очень! Станет Он читать рапорт – кто такой Хваткин? Опер? Подполковник? Гиль, роженец. Дрянь. Куда лезет, поросенок неумытый?!. А если подпишет рапорт генерал-лейтенант Мешик – вот это уже совсем другой коленкор. – Мешик? – переспросил министр, не открывая глаз, и был у него вид дремлющего усталого человека. Но я-то знал, что он не дремлет, и глаза прикрыл потому, что быстро и зло соображает, и никакой он не усталый человек, а затаившийся в насидке кровоядный зверь, готовящийся к прыжку. -Конечно, Мешик, – заверил я. – Если рапорт подпишет Хваткин, то это не пуля, а бекасиная дробь. А если Мешик – жакан, медвежачий снаряд… – Почему? – приподнял рисованную бровь Абакумов. – Потому что если досье идет за моим рапортом, то Мешик – чистый бескорыстный свидетель. Он мне камень отдал, я это подтверждаю в рапорте, и с него взятки гладки… Чего там дальше с алмазом происходило, он знать не знает и знать не желает. А ведь дело-то не так обстоит. – А как оно обстоит? – буркнул шеф. – Мешик-то не корейским сиротам голодающим камень отжалел, у него с камешком надежды были связаны – наверняка ведь он у Крута поинтересовался: что там с нашим подарком Хозяину слыхать? А тот, безусловно, ему ответил, что, мол, сейчас не время, не место, нет случая, пока повременим. Так что Мешик точно знает, что алмаз к Крутованову прилип… – И что? – сухо, с недовольной гримасой спросил Абакумов, но я не сомневался, что он уже обо всем этом подумал и меня заставляет декламировать предстоящую комбинацию, дабы проверить на чужой башке свои построения. – А то, что если Мешика вызовет по моему рапорту Лаврентий Палыч или, упаси Бог, Сам, то Мешик обделается со страху и станет от всего по возможности отказываться. А здесь, в вашем-то кабинете, прочитав это досье, он сразу сообразит, что контролируете ситуацию вы – и под вашу диктовку напишет любой рапорт, тогда вы становитесь совсем ни при чем… – Как это – ни при чем? -Ну, это, мол, не ваша инициатива, а официальное заявление одного из ответственных руководителей МТБ, республиканского министра, генерала, старого чекиста! И ваша прямая обязанность – доложить товарищу Сталину о таком чрезвычайном факте. И дорогому Сергею Павловичу – шандец… Со стороны могло показаться, что Абакумов совсем заснул. Но какой это был сон! Темная, страшная греза наяву, предутренняя сладкая мечта о скорой мести, порог счастья, забрызганный кровью и мозгами смертного врага! Но министр встряхнулся, открыл набрякшие глаза и налил в сбою рюмку виски, подумал, плеснул в чей-то недопитый бокал – взглядом показал на него:
– Давай выпьем, старатель… Хитер ты, однако. Своей смертью не помрешь…
