– И сегодня ночью тоже? – Я сказал – всегда! – заметно раздражаясь, крикнул Абакумов. – Я понял, Виктор Семеныч. Но приказом запрещено входить к вам в кабинет с оружием. – Я скажу Кочегарову. Тебе будет можно. Кажется, я понял.
Какие– то подробности намерений Абакумова мне, естественно, не были известны.
Но одно было ясно: нашу очную ставку с Меишком он планирует не как официальную процедуру, а вроде дружеского разговора с пьянкой, которой будет внимательно дережировать. И не хочет объявлять Мешику, что знает в подробностях историю с Сапегой. Наверняка вдруг попросит у меня под каким-нибудь предлогом пистолет, потом покажет хорошо знакомую вещь Мешику, ввергнет его в полную панику, в ужас. И сосредоточит все внимание Мешика на мне – человеке, владеющем тайной убийства Сапеги. Мешик после этого, безусловно, подшердит все о саксонском алмазе, прилипшем к рукам Крутованова. И возненавидит меня лютой, смертельной ненавистью. А проникшись этим высоким всепоглощающим чувством, Мешик через свои немалые связи соберет всю гадость обо мне и при первом удобном случае вручит Абакумову. Вот и будем мы, ненавидя и боясь друг друга, лежать в обнимку в сейфе с наборным замком у министра и работать на него, не переводя дыхания, ибо кто первый устанет, тот вылетит из игры. В никуда. Как Сапега. Прекрасный ход. Просто великолепный. Как говорят бильярдисты – кладка на две лузы. А министр сидел, по-бабьи подперев ладонью щеку, смотрел он меня грустно:
– Вопросы есть? – Никак нет, товарищ генерал-полковник! Все понял. Пистолет всегда будет при мне, – и бережно опустил браунинг во внутренний карман. Абакумов вздохнул и, видимо, не доверяя до конца моей сообразительности, поведал печально:
– Рассказывали мне, что Пашка-то Мешик денщика совсем отстранил от чистки сапог. Только мадам министерша их чистит, чуть не языком блеск наводит и сама же ему их обувает. Это у нее епитимья такая. А Пашка, когда пьяный, хлещет ее голенищем по роже, приговаривает: «Эх ты, кусок старой б…, какого парня пришлось из-за тебя… Э-эх!…» Хмыкнул я неопределенно, а Виктор Семеныч подмигнул мне товарищески и, чтобы я не отдалялся слишком, не отплывал сверх меры от борта его державного корабля, подцепил меня багром своего сверхсознания, подтянул ближе:
– Смотри, Пашуня, в генералы выбьешься – не заводи себе прытких адъютантов. А то придется твоей евреечке сапоги генеральские полировать: ее гордыне – горечь хинная, а тебе – злоба лютая…
– Неодобрительно покачал головой и бросил – Ну ладно, свободен. Можешь идти… Почти до двери я дошел, пересекая необозримый кабинет, когда услышал за спиной негромкое:
– Прочитал я протокол допроса… этого… как его…
Когана… что ль? Я замер. И сердце в груди оборвалось и повисло в пустоте грудной клетки. Медленно-медленно обернулся, и показался мне Абакумов бесконечно далеким, будто смотрел я на него в перевернутый бинокль. -…Товар-малина, говна в нем половина… Этот следопыт наш… Рюмин… ба-альшой выдумщик… И усердие в нем не по уму… И, упреждая меня, сказал быстро:
– Ты-ы, надеюсь, не имеешь к этому делу отношении? – Самое что ни на есть отдаленное, – севшим от страха голосом пробормотал я. – Вот и не приближайся к нему на версту. Я сейчас домой поеду – пару часиков соснуть, потом вернусь и сам допрошу Когана. И Рюмина заодно. И если мне пархатый не подтвердит все доподлинно, я Рюмину язык через жопу вырву. – И, сжав кулак, показал, как будет выдирать Миньке язык. – Иди, я тебя вызову. Не помню, как промчался через приемную, длинный коридор, застланный алой дорожкой.
Лестница, марш вверх, площадка, еще вверх, еще, некогда ждать лифта, снова длинный коридор, оглушенный и слепой бег, немой распах двери рюминского кабинета – и валяющийся на полу без сознания Коган, и Минька над ним – бледный и растерянный. – Что?! – крикнул-выдохнул я. – Отказывается… – развел руками Рюмин. – Не подписывает ничего, жидяра гнусная… Он взял со стола графин и стал лить воду на голову Когана, и булькающая струя, смывая с лица кровяные затеки, разливалась на яично-желтом паркете бурой грязной жижей. Коган замычал, застонал протяжно, выныривая медленно из спасительной пустоты беспамятства, разлепил спекшиеся губы, распухшим багровым языком попытался поймать текущие по черному изуродованному лицу капли. Я с удивлением заметил у него во рту обе вставные челюсти, какши-то чудом уцелевшие за время столь долгого мордобития. – Миня, он должен подписать протокол, – сказал я, хотя надежды почти не оставалось. – Через пару часов тебя вызовет Абакумов, и, если Коган не подтвердит протокола, нам всем конец… -Как же так? выкатил Минька свои белые бельма на поросячьем рыле.Как это? Ты же сам говорил… – Говорил! Говорил! Кто тебя, идиотину, гнал с протоколом к министру? Да поздно сейчас рассуждать. Надо, чтобы он подписал… Коган очнулся совсем, приподнял голову, мутно посмотрел на нас и хрипло сказал:
– Господи… Господи… За что Ты меня… так… Отворилась дверь, и в кабинет заглянул Трефняк. Я махнул ему рукой: «Заходи!» – а сам присел на корточки рядом с Коганом и спросил:
