«Вы, Абакумов, опасный для партии человек, вам партия, – говорит, – доверять не может…» Паша, это мне партия доверять не может?! Я молчал. Да и не нужен я был ему как собеседник. Ему нужен был слушатель. Он был похож на ребенка, горько обиженного. Огромного пьяного маленького ребенка в генеральской форме, которого ни с того ни с сего отец вдруг выгнал из дома.
В тираниях даже справедливое возмездие носит характер жестокого беззакония.
– Павел, скажи на милость, уж если мне нельзя доверять, то кому же в этой стране можно доверять? Я ведь как цепной пес сторожил партию и лично товарища Сталина! Я сидел молча и рассматривал своего павшего шефа.
Растрепался его набриолиненный «политический зачес», волосы нависли над сухими воспаленными глазами, в глубине которых тускло дымился огонек ужаса.
– Что мне теперь прикажешь делать?! Я всю жизнь проработал в органах! Я другого дела не знаю и знать не желаю! Я прирожденный чекист!… Я руководить школами либо промкооперацией не могу! И не хочу!… Во все времена все временщики тайным мучительным предвидением ждут своей опалы, ждут ее постоянно, а приходит она все-таки неожиданно. Я достал из кармана постановление о взятии под стражу и молча положил на стол. – Что это? – озадаченно спросил Абакумов, взял лист в руки, развернул и медленно, будто по слогам, прочел, беззвучно шевеля губами. Поднял на меня взгляд и очень удивленно сказал:
– И ты, именно ты согласился идти меня арестовывать? -Я не согласился. Я попросил меня послать, – ответил я спокойно. – Как же ты… – начал Абакумов и задохнулся от гнева. – Тихо! Я вызвался, чтобы избавить вас от унижений и мучений. Но это чепуха, это второстепенное… – А что важнее?
Что первостепенно? -Уничтожить ненужные вам бумаги. Он ядовито усмехнулся:
– Вон их у меня – целый сейф. Или ты считаешь, что есть какие-то особо ненужные? Например, досье на Крутованова? – Ну хотя бы. Если завтра Крутованов их найдет, то вас убьют до суда… Он покачал головой, сказал совершенно трезво:
– Э-эх ты, глупый маленький дурак! Тебе крутовановское досье весь свет застит, а у меня их в сейфе десятки. На всех. И пусть стоит сейф неприкосновенно. Еще неизвестно, кто сюда придет, и в том, чтобы все документы были на месте, – моя единственная надежда выжить… – Вам виднее, Виктор Семеныч, – сказал я устало, потому что понял: все свои возможности я исчерпал. Еще осталось дождаться, когда он попытается позвонить по телефону, и можно будет вести его в тюрьму. И он снял трубку «вертушки». Я знал, что он будет звонить Сталину. Но трубка была нема. Он бросил ее на рычаг, схватил аппарат циркуляра, подул в микрофон, отбросил, взял прямой городской телефон. Но они все молчали, и он стал нажимать вызывной звонок к Кочегарову. Я сказал:
– Кочегаров не придет, он тоже арестован. Нам, пожалуй, пора идти… Он горько усмехнулся:
– Ты думаешь, что пора? – Да, пора. Я не хочу, чтобы явились сюда бандиты из кобуловской охраны. Они вас по дороге изувечат. Абакумов посидел несколько секунд, плотно смежив веки, будто хотел досмотреть какой-то непонятный сон, потом резко встал. – Эх ты, прохвост, – сказал он грустно. – Крутись дальше… Я ведь твой рапорт о жидовке-сожительнице… выбросил. Ладно, пошли…
Всего три минуты занял проход от кабинета министра до камеры – 118 во Внутренней тюрьме. Еще три года прошло до суда над Абакумовым. И тридцать лет пробежало до этого твердого дивана, на котором мы лежали с только что-умершей трехсотлетней черепахой. Бессмысленная, манящая, глупая привлекательность долгой жизни. Господи, как мне хочется спать. Как я мечтаю заснуть, и забыться, и забыть – все, всех, навсегда. И не могу.
