Но мать моя, сидевшая в темном уголке, догадалась обо всем. Ее глаза расширились от беспокойства, она в упор смотрела на меня, вопрошала, требовала опровергнуть свершившееся. Я не отвечал ей, и она поняла, что меня ждет, и из горла ее вырвался скорбный крик.
Я подошел к ней и сел рядом. Она захотела меня утешить, дала понять, что примет все, что уже все приняла. Она улыбнулась мне. Я улыбнулся ей. И мы долго сидели рядом обнявшись.
Я смотрел на ее лицо, которое первым увидели мои глаза; завтра она увидит, как они закроются. Я смотрел на ее губы, которые напевали мне колыбельные песни; я никогда не целовал ничьих других губ. Я смотрел на свою безмерно любимую старенькую мать и шептал ей: «Прости меня».
Свершилось. Я вглядываюсь в ночь.
Черное жестокое небо. Ветер доносит до меня запах смерти, запах клетки со львами.
Через несколько часов все будет кончено.
Через несколько часов людям станет известно, был я посланцем Отца моего или простым безумцем. Еще одним.
Великое доказательство, единственное доказательство будет явлено только после моей смерти. Оставит ли мир свои безбожные заблуждения или предпочтет пребывать в царстве зла и тьмы? Примет он или отринет правду Божию? Я никогда не жил ради себя. И умру не ради себя.
Даже если сегодня вечером все отрекутся от меня, я исполню волю Бога.
Даже если изверившийся мир не вместит моей любви, смерть моя будет спасением для людей.
Боже, сделай так, чтобы в последнее мгновение тоска не терзала меня. Чтобы боль не искушала меня!
Нет, я выдержу, буду тверд. Ни единый крик боли не сорвется с моих уст. Какое тяжкое борение! Как человеческая природа противится Божиему милосердию! Дабы возродить мою надежду, Отец послал ко мне Ангела с небес, и он утешил меня, и дух мой окреп.
Меж деревьев появилась стража. Иуда несет фонарь и ведет солдат. Он приближается ко мне. И указывает на меня.
Душа моя скорбит смертельно.
Я изнемогаю.
Авва! Отче! Все возможно Тебе! Пронеси чашу сию мимо меня!
Боже мой, Боже мой! Для чего Ты меня оставил?
Я ненавижу Иерусалим. Здешний воздух есть сводящая с ума отрава. Все искажено в этом лабиринте улиц, проложенных не для того, чтобы вести в нужном направлении, а для того, чтобы человек потерялся в них. На дорогах здесь не двигаешься, а постоянно с кем-то сталкиваешься. Сюда стекаются со всего Востока разноязыкие племена, и люди говорят, только чтобы не слышать друг друга. Здесь слишком пронзительно кричат на улицах и слишком тихо шепчутся по домам. Здесь не соблюдают римский порядок, потому что его ненавидят. Город задыхается от лицемерия и подавленных страстей. Даже солнце, выглядывающее из-за крепостных стен, смотрится предателем. Здесь невозможно поверить, что одно и то же светило сияет над Римом и ползет над Иерусалимом. Солнце Рима дарит свет. Солнце Иерусалима сгущает тени: оно создает темные уголки, в которых плетутся заговоры, коридоры, по которым разбегаются воры, возводит храмы, куда римлянин не имеет права ступить. Солнце-светило против солнца-слепца – я променял первое на второе, когда согласился стать прокуратором Иудеи.
Я ненавижу Иерусалим. Но есть кое-что, что я ненавижу больше Иерусалима. Это – Иерусалим во время Пасхи.
