– Супруга моя испугалась, – сказал я в ее оправдание. – Она на мгновение подумала, что это могу быть я.
– Нет, Пилат, я подумала о чем-то более ужасном…
Но она не закончила фразы. Позвала слуг и велела промокнуть лужу вина на ковре.
Фабиан повернулся к гостям и внимательно вгляделся в их лица.
– Если этому человеку более тридцати лет, то, значит, он уже вершит свое дело. Вы слышали о ком-нибудь подобном?
Кратериос заговорил первым:
– Я знаю кучу глупцов, мечтающих управлять миром. У некоторых есть город, у других – область, но ни один из этих надутых гусей не может исполнить свою мечту. Мечту идиотскую, само собой разумеется.
Лысый поэт, критский торговец, мальтийский банкир и галльский судовладелец пребывали в раздумье. Все они встречали достойных, честолюбивых людей, но ни один не обладал способностью реализовать предсказание.
– А ты, Пилат? – спросил меня Фабиан. – Видел ли ты людей, способных завоевать мир?
Клавдия уставилась на меня, словно я знал ответ. Я пожал плечами.
– Иудея не лучшее место для поиска такого человека. Здесь от нас хотят избавиться зелоты, но они евреи, истинные евреи, и считают, что избраны Богом. Их не интересует завоевание мира, они презирают всех остальных и думают только о себе. Евреи – один из редких народов, кто не стремится к завоеваниям. Это – странное, замкнутое, самодостаточное племя. Здесь ты найдешь местных героев, но они не из тех, кто скроен по меркам властителей мира. К тому же боюсь, что разочарую тебя. Если передо мной предстанет новый Александр, я буду сражаться с ним. Я защищаю Рим.
– Рим не вечен.
– Как ты смеешь так говорить, Фабиан? Ты и в самом деле ведешь себя как избалованный ребенок.
– Все, что я делал в жизни, было тщетой и суетой, я соблазнял, наслаждался женщинами, тратил деньги, а теперь ощущаю невероятную усталость. Мне кажется, что жизнь моя обретет смысл, если я встречусь с этим человеком.
Он повернулся к своей сестре, побледневшей так, словно вся кровь излилась из ее вен:
– Кажется, мой рассказ тебя разволновал, Клавдия.
– Больше, чем ты думаешь, Фабиан. Больше, чем ты думаешь.
Критский торговец перевел разговор на недавний скандал с дельфийской пифией, молодой женщиной, считавшейся непревзойденной предсказательницей, пока не вскрылось, что ответы ей подсказывал военачальник Тримарк, согласно своим политическим интересам. Дискуссия разгорелась с новой силой. Я искоса следил за Клавдией, молчаливой и задумчивой, бледной, как луна в предрассветный час. Она впервые отказалась от роли хозяйки дома и равнодушно позволяла волнам разговора умирать у подножия ее ложа.
Когда гости разошлись, я подошел к ней, не скрывая беспокойства:
– Что происходит, Клавдия? Ты плохо себя чувствуешь?
– Ты слышал, что говорил Фабиан? Оракулы единодушны. Они говорят о том, кого мы знаем. Я была очень удивлена, что ты не обмолвился о нем ни словом.
– О ком?
Впервые я чувствовал, что раздражаю Клавдию. Она закусила губы, чтобы не оскорбить меня, и холодно оглядела с головы до ног:
– Пилат, оракулы говорят об Иисусе.
– Об Иисусе? Колдуне? Но он умер.
– Он в том возрасте, о котором вещают оракулы.
– Он умер!
– Он ведет за собою всех. Без оружия, без поддержки он создал свою армию верующих.
– Он умер!
– Его слова обращены не только к евреям. Они обращены к самаритянам, египтянам, сирийцам, ассирийцам, грекам, римлянам, ко всем.
– Он умер!
– Когда он говорит о царстве, он говорит о всеобщем царстве, где примут каждого, куда пригласят каждого.
– Он умер, Клавдия, услышь меня. Он умер!
Я проорал эти слова.
Голос мой пронесся от зала к залу, от колонны к колонне, и дворец поглотил мой гнев.
Клавдия подняла на меня глаза. Мои слова наконец достигли ее слуха. Губы ее задрожали.
– Мы убили его, Пилат. Отдаешь ли ты себе отчет в этом? Быть может, это был он, а мы его убили?
– Это был не он, поскольку мы его убили.
Клавдия задумалась. Горькие мысли, словно стрелы, вонзались ей в сердце. Она рухнула в мои объятия и долго рыдала.
Сейчас она лежит в нескольких локтях от меня, а я пишу тебе. Ее хрупкое сложение и яростная натура позволяют ей легко бросаться в крайности. Она страстно негодует, а потом крепко засыпает. Такие приливы и отливы мне противопоказаны. У меня темперамент умеренный, медлительный, не бросающий меня из одной крайности в другую. Я меньше возмущаюсь, но и отдыхаю меньше. Бездна неумеренного гнева или успокоительного сна недоступна мне. Я иду по узкой дощечке и ощущаю себя довольно уютно между двумя берегами. Иногда мне и хотелось бы оступиться, однако…
А пока сердечно целую тебя, мой дорогой брат. Вскоре сообщу тебе новости о Кратериосе, который решил немного погостить в Иерусалиме. Пока я не решу эту загадку с исчезнувшим трупом, у меня будет возможность встречаться с ним, а потом рассказывать тебе о его сумасбродных выходках. Береги здоровье.
